Потревоженное лихо

Они вышли из машины и направились к крыльцу. Дверь была старая, кованая, с облупившейся краской, вся в клёпках, заплатках и толстых гвоздях – такие уже не делают, разве что в редких деревнях остались. Гоша толкнул её, и они врезались в запах.

Он был густой, плотный, осязаемый – кислое молоко, заветренное мясо, дешёвый табак, проросшие семена и поверх всего – влажный холод свежевымытого пола, запах старой мокрой тряпки, которой только что прошлись по плитке. Городского человека могло бы вывернуть, но Серафима и Гоша даже не поморщились. Они сами выросли в сёлах, пусть и побольше, но аромат этот был привит им с детства – вместе с бабушкиным молоком, с походами в сельпо за хлебом. Тревога, если и была, ушла сразу. Здесь было своё, родное.

Магазин оказался именно таким, каким и должен быть сельский магазин, не менявшийся с шестидесятых. Длинный деревянный прилавок из старого крепкого, словно промасленного дерева, тёмно-жёлтый с чёрными прожилками, как старинный янтарь, – отполированный годами до мягкого блеска. За ним – полки с крупой: гречка, рис, пшено, всё в одноразовых пластиковых пакетах, взвешенное вручную. Хлеб лежал на хлебозаводских лотках, уже начинавший каменеть по краям. В окне, там, где снаружи был железный ставень, красовались стеклянные кирпичи зеленоватого цвета, пропускавшие мутный, болотный свет – от них по всему помещению разливалось нездоровое свечение, будто магазин стоял на дне аквариума. Пол был выложен узором из колотой светлой плитки, промазанной бетоном, а по краям краска отсвечивала светло-зелёным. В стеклянных бутылках на витрине – «Тархун», «Дюшес», «Буратино» и «Колокольчик». Пластиковые баклажки с пивом и колой стояли внизу, на полу, как ряд тёмных солдат. У стены притулился старый холодильник, битком набитый водкой, алюминиевыми банками с газировкой и бутылками с фольгированными крышечками с завода «Ардатовское молоко», что теснились на полках рядом с сырками, маслом и каталками с колбасой.

В углу, под старым стулом, сидел длинношёрстный, помятый кот и лениво следил за происходящим жёлтыми глазами. Он выглядел таким же старым, как и всё вокруг, но во взгляде его читалось степенное, почти загадочное спокойствие.

И посреди всего этого великолепия стояла Она.

Баба Люба возвышалась за прилавком, как языческий идол в самом сердце советского храма потребкооперации. Рыжий начёс вздымался надо лбом пышной короной, перехваченной кружевной лентой – такие ленты, Серафима помнила, носили в старых фильмах продавщицы и официантки, та самая Гурченко из «Вокзала для двоих», этакий шик в обшарпанном интерьере, вызов серости. Белый магазинный халат был распахнут, открывая взору расшитый мордовский костюм – тяжёлый, с монетами, которые при каждом движении отзывались мелким, чуть слышным звоном. Монеты на груди тускло поблёскивали в зелёном аквариумном свете, и казалось, что это не просто украшение, а доспехи, боевая броня женщины, которая всю жизнь простояла за этим прилавком и уступать никому не собирается. Костюм сидел на ней так естественно, будто был второй кожей – она надела его сегодня специально, для встречи с телевидением, и в этом одеянии была собой настоящей, яркой до неприличия, до крика, до пожара – цыганка, графиня Дракула, вампирша Алла Пугачёва в лучшие годы, заброшенная судьбой в этот магазин с мешками лука у входа и вечно мокрой тряпкой на полу.

У прилавка стоял отец Иоанн. Среднего роста, плотный, в подряснике, с аккуратной бородой эспаньолкой, выдающей в нем цветущую молодость, и очками в золотой оправе, он казался здесь, среди хлебных лотков и пластиковых баклажек, родным, почти необходимым элементом – как икона в красном углу деревенской избы. Его образ, сошедший с древних досок, смотрелся на удивление органично в этом затхлом мирке, пропахшем кислым молоком и дешёвым табаком: православный поп в советском сельпо – деталь пейзажа, без которой картина была бы неполной.

– ...и молоко чтобы посвежее, Любовь Филипповна, – говорил он степенно, с лёгкой профессорской растяжкой. – У нас дома четверо, сами понимаете, им свежесть нужна. А то позавчерашнее – оно уже не то.