Столбы. Пятна на солнце.

Столбы. Пятна на солнце.

В 79-м году наша компашка развалилась. Отец с Вином отъехали. Серый в несознанку ушел — поступил в институт, связался с туристами да спелеологами этими, тьфу. А мы с Галькой вдвоем остались. Почти что уже и поженились. Компании своей нет, стоянки на Скрытном — давно нет. А Столбы? Столбы-то зовут. Куда ж без них?

Правдами и неправдами склонили мы раз Серого на поход. И намотались, через одного знакомого, к какой-то компании из Нарыма. В чужой компании, да еще втроем, — оно всегда тяжело. Хоть свои вроде все, на Столбах, а насторожка есть. Между разными компаниями она всегда была. Чего одни Абрекские войны семидесятых стоят… Но это история другая, долгая.

Короче, пришли мы к ним. Попросились, так сказать, воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде. Встретили нас. Чердак показали, где спать. Пайку нашу в общий котел приняли — и всё. Дальше сами. У них там шутки свои, отношения разнообразные свои, а мы трое сидим, как пни в лесу, скучно нам. Неуютно.

И решили мы на Первый сбегать. От тоски. Взяли калоши свои — резина уже дубовая, холодная. Позвали пацана какого-то полузнакомого, который рядом крутился, и в гору, в гору, по ручью.

Пацан этот, Лехой звать, лет семнадцать. Глаза вострые, но молчит больше. Из тех, кто прибивается к старшим и ловит каждое слово. Мы его сначала и не заметили даже, а он увязался. Ну и фиг с ним, пусть идет. Тем более калоши есть — значит наш паренек — скалолаз.

До Слоника дотопали — тут уже крошка под ногами теплая, за день нагрелась, через подошвы чувствуется. Обулись, перевели дух. Леха тоже молча обувается, но видно — крутит головой, впитывает. На Соболя полезли — здесь камни шершавые, сиенит зернистый, за одежду цепляется.

Поднялись к Колоколу. Глянули на запад — и встали. А та-а-ам… Солнце садится прямо в тайгу. В эту бескрайнюю, зеленую, бесконечную тайгу. Камни теплые, а сентябрьский ветерок подтягивает прохладой. И этот контраст чувствуется, как приближение ночи. Внизу, на Соболях, видна четкая линия закатной тени, и прямо на наших глазах она поднимается, поднимается — вот-вот нас накроет, поглотит, всосет в себя, как в черную дыру.

И тут нас дернуло.

— Вперед! — ору. — К солнцу!

Выпрыгиваем на Пятна — и побежали. Пятна — это катушка вдоль Колокола. Сначала стенка типа этажерки. Не помню уже, как называется. Ступеньки широкие, надежные, карманы-ручки. А потом выше чистая катушка, наклонный сиенит, отполированный годами и скалолазами. По ней кто попало не ходит — не самая простая, да и сброс под самую Чертову Кухню, метров примерно дофига. Не шутка. Но нам-то что?

Солнце уходит, злая тень догоняет. Вот уже ноги наши захватывает, по пояс поднимается. Бежать!

Лезем вверх лихорадочно. Руки стучат по камню — он горячий, будто весь день для нас копил это тепло. Шершавый. Пальцы ищут упор, трутся о сиенит, сдирают кожу — и плевать. Этажерку эту проскочили, дышим, как паровозы. Смотрим на солнце — тепло, светло, и смешно до истерики. Восторг перехватывает дыхание сильнее, чем бег.

Бежим дальше. Я тащу Гальку за руку, она смеется, выдергивает пальцы. «Сама, сама», — а я сжимаю сильнее. Оглядываюсь — Серега с Лехой отстают. Леха — бледный, губы сжал, но лезет. Руками за камень держится не так, как надо, жадно, по-щенячьи, но лезет. Серега его подстраховывает, кричит: «Вставай, вставай!» Ветер уносит какие-то маты в закат.

Останавливаемся еще раз. Солнце наше! Мы все еще живые, злая тень нас не догонит!

Наверху Пятна переходят в плоскую площадку — последние метры самые крутые, с ходу проскакиваем. Вываливаемся наверх. Пацаны за нами. Серега выталкивает Леху на площадку, потеряв темп. Мы хватаем его за руки, выдергивая из-под набегающей тени.

Падаем на камни. Вскакиваем и орем — крики восторга или охерения. А-а-а-а-а!

Смотрим на солнце — тепло, светло, и смешно до истерики. Мы обогнали солнце. У нас есть еще пара минут. У нас есть еще целая жизнь…

А наверху — мама милая! Человек сто народу, пятница, вечеринка в самом разгаре. Знакомые, знакомые знакомых, незнакомые, гитары, костерок, шашлычок. Кто-то уже с вечера в кураже. Дым от костра щиплет глаза, пахнет жженой хвоей и чем-то домашним, уютным, хотя вокруг скалы и пропасть.

Леха стоит, как вкопанный. Глаза квадратные, губы шевелятся — то ли молится, то ли матом ругается. Я подхожу, хлопаю по плечу. Плечо мелкое, дрожит мелкой дрожью, куртка насквозь мокрая.

— Ты чего, — говорю, — первый раз, что ли?

Он сглатывает, смотрит на меня, на скалы, снова на меня.

— Я… — хрипит. — Я никогда на Первом с этой стороны не был. Я по катушкам через тараканий…

Тут до меня доходит. Он рванул за нами просто под действием нашего дикого восторга. Типа «все побежали — и я побежал». И если б соскользнул — костей бы не собрали.

— Дурак, — говорю ласково. — Герой.

Он улыбается вдруг — широко, по-детски, и видно, что сейчас разорвется от счастья и страха. А мы стоим рядом, и ветер уже холодный, ночной, с Енисея, а нам жарко.

В общем, потусовались до сумерек, пока народ не стал расходиться, и спустились в Нарым уже в темноте. Леха ушел к своим, мы — к «своим». Поели у костра, дежурные там ужин сварганили. Завалились в избу. Ну как в избу — там метеостанция старая, целый дом, доски скрипят, печка гудит, тепло, и спальники пахнут дымом и хвоей. Сидели со всеми, играли в «крокодила», смеялись, шутили. Хорошо вроде бы. Душевно.

Но.

Было какое-то странное ощущение. Будто все это уже не наше. Будто это не просто вечер, а лебединая песня нашей юности. Той самой, безбашенной, когда мы ночевали где попало, а не на чердаках. Под камнями или просто на тропе. Той самой, где бежали наперегонки с закатом и орали от восторга, играя в догоняшки на Катушках. Той самой, в которой сиенит под пальцами был роднее, чем дверная ручка собственного дома.

Мы с Галькой тогда, конечно, этого еще не понимали. Думали — ну, сезон закрыли. Подумаешь. В следующем году опять попремся. Только в следующем году все было уже по-другому. Учеба. Работа, потом сыновья один за другим. А с ними — совсем другая жизнь. Тоже хорошая, спору нет. Но та, столбовская, — она осталась там. На тех Пятнах.

Так что правильно тогда, наверху, солнце садилось. Оно не нам садилось, а целой нашей эпохе. Эпохе, когда мы были просто птицами, а не родителями.