Война

Издалека, с центральной площади доносились обрывки оркестровой музыки и глубокого баритона. Избитая, сидящая в печёнках песня, чей смысл растворился в памяти ушедших давным-давно ветеранов прежних, настоящих войн, которые велись за нечто большее, чем ресурсы и власть. Вера и любовь к родной земле, поставленные на службу пропаганде, выхолощенные до механичности, обращённые в безвкусицу, несмотря на то, что ни капли не изменили своего звучания. Погода травила мозги, музыка — сердце. Всё его существо пребывало в состоянии тоскливой тревожности, и он совершенно не разделял того подковёрного воодушевления, которое теперь, после того как был отдан приказ о сборах, охватив весь высший командный состав, спускалось вниз грязными струями карьеризма и бравурной агрессии, доходя даже до отдельных младших офицеров, рассчитывавших отплатить судьбе за свои промахи на службе в полиции или внутренних войсках. Последнее прибежище для отбросов, и самое многочисленное, дальше — лишь нары. Их рты хищно скалились, они держали нос по ветру, предвкушая запах пороха и алхимические превращения покрытого копотью металлолома в маленькие и холодные жёлтые слитки, которые будут украшать их грудь и плечи, набивать карманы, способствуя основанию новых домов и династий.

В какой-то мере он их понимал. Ведь волна предыдущего конфликта вынесла наверх его самого, с почти световой скоростью меняя количество и расположение звёзд на погонах, в конце концов оставив всё те же три, лишь укрупнив их да добавив ещё одну полосу. Министерство сорило званиями, как экономика деньгами, с той же инфляцией, туша пожар нехватки кадров. Что раньше достигалось годами учёбы, слушанием лекций, подготовкой и сдачей экзаменов, теперь приобреталось за считанные месяцы. И далеко не всегда теми, кто этого заслуживал.

Но дальше… Дальше что-то пошло не так, движение резко застопорилось, и он вернулся к жене, пронеся через последний год войны своё возвращённое созвездие неизменным. До него не сразу дошло, почему так вышло. Ведь нельзя сказать, что на жёрдочке наверху не осталось места или что никто за него не ходатайствовал. Но нового приказа о присвоении «внеочередного» так и не поступило. Он ломал голову, но, потом, вспомнив свои обсуждения боевых операций с Магнусом, Вранешем и прочими, взглянул на себя их глазами и внезапно понял: да ведь он просто существо не их вида. Он находился на последней, верхней ступеньке подвала, и перешагнуть её означало закрыть этот подвал вместе со всеми его обитателями, бросить их ради покоя, тепла и одуряющей предсказуемости. И они, Магнус и другие, прекрасно знали, знали лучше него, что сделать он этого не мог. Он был исполнителем, быть может, даже превосходным исполнителем, но лишь на своём месте и ни на каком другом. Потому что с их точки зрения дерьма в нём было предостаточно. Дерьма человечности и постоянной заботы о вверенных ему людях.

Поняв это, он испытал короткое, хоть и шокирующее разочарование в самом себе. А затем вздохнул с облегчением, сетуя лишь на себя, на потерянные нервы, на то, что ждал того, чего на самом деле не желал.

В какой-то мере его даже воодушевляло то, что скоро предстоит покинуть это пекло, хотя он и понятия не имел, в каком климате скоро предстоит оказаться. Равнины, плато — понятно, но горы… Все горы растут к полюсам, но каждая приличная гора — планета в миниатюре. И где тебе быть, на каком ярусе и в какой пустыне, диктуют не приказы сверху, а передвижения врага. Враг. Пока он ещё верил в диалектику этого слова. Но нужны ли были эти два дня? Растягивание боли, зуд ожидания. Ему стало тяжело смотреть на Клару, на лицо, где за внешней невозмутимостью и попытками улыбаться легла тень той же самой тревоги, что царапала его самого. Эффект резонанса, как всегда у них, притянутых друг к дружке неведомыми силами странной судьбы. Взаимоусиливаемый мандраж. Непростительное великодушие. Не это ему хотелось бы вспоминать там. Но выбор невелик. Лучше бы с места в карьер. Давай сделаем вид, что всё хорошо.

Проклятые старики, размахивающие ядерными дубинами. Стоило бы запретить это в общемировом масштабе, закралась ему в голову крамольная мысль. Уставом ООН, женевскими конвенциями, римским статутом. Запретить занимать пост главы государства людям старше семидесяти. А лучше шестидесяти. Миф о старческой мудрости, выдуманный детьми, которые разглядели в какой-то развалине родственную им душу. Какие бы тесты на умственную полноценность не прошёл в этом возрасте человек, каким бы дееспособным он ни казался, безумие уже сидит в каждой клетке его дряблого существа, нашёптывая: покажи. Покажи, что ты хочешь сделать с этим миром. Не скромничай, покажи им всем. Ведь скоро всё равно в могилу, а там — хоть трава не расти. Успей пустить кровь. Калечь, уничтожай, разрушай чужие жизни. Впиши себя в историю, воздвигни памятник, даже если на него будут не молиться, а мочиться…

Твёрдый звук ударов ногтей о пластик, лёгкое «бум-бум». Дверь, закрытая не только от дыма. Не открывай, а то выпустишь всю прохладу. Он обернулся и увидел Клару. Она показывала пальцем на что-то справа от него. Богат ты или беден, имеешь детей или нет, но балкон у тебя всегда будет захламлен. Он поднял один предмет, другой, а она лишь мотала головой, пока он не прикоснулся к искомому, вызвавшему его удивление. Ножницы.

"Мерзость запустения"