Гидрослюдовые демоны или Стеларии

Стеларии. Они были ангелами. Самыми сильными и надёжными. Те, кто стоял у основания небес, когда мир только начинался. Их называли Столпами. На них держались своды мироздания. Они были опорой всего — до того, как появились люди, до того, как началось время, до того, как Творец произнёс первое слово. И они пали. Потому что хотели всегда быть рядом с самым ярким, самым прекрасным, самым близким к ним творением Господа - Люцифером. Они смотрели на него и не могли представить себе неба без него. И когда он шагнул в пустоту, они шагнули следом. Не раздумывая. Не сомневаясь. Их падение было самым долгим. Они падали сквозь пустоту, которая становилась временем, сквозь время, которое становилось пространством, сквозь пространство, которое стало адом. Их крылья, созданные для того, чтобы держать небо, рвались от ветра, который был сильнее любого урагана. Их тела, созданные для того, чтобы быть тверже камня, трескались от ударов о пустоту. Они кричали. Но крик в измерении ада не имеет звука как такового. Они упали на дно. Ударились о первозданную глину, которая ещё не знала формы, и вошли в нее, как копья, как молнии, как те самые столпы, которыми они были. Глина приняла их. Обтекла вокруг, затвердела, стала их новой плотью. Они стали стенами. Самые сильные из них легли в основание. Их тела — это фундамент ада. Семь слоев, семь измерений, семь глубин — всё покоится на них. Их не видно. Они под всем. Под серными реками, под торфяными болотами, под чертогами Люцифера. Они — дно.  Те, кто упал чуть позже, стали колоннами. Они стоят в главных залах, в тронных комнатах, в самых глубоких чертогах. Их тела уходят вверх на сотни метров, на тысячи, теряясь во тьме, которая никогда не рассеивается. Они держат своды, которые давят с силой миллиардов грехов. На их поверхности нет трещин — только гладкая, холодная твердь, в которой иногда, если знать, куда смотреть, можно различить очертания лиц. Лиц тех, кем они были. Они прикидываются благородными камнями. Самые молодые из первых стали стенами. Они окаймляют коридоры, залы, камеры. Их тела — это границы ада. То, что отделяет одно измерение от другого, один грех от другого. Их природа — быть границей. Они были границей между небом и пустотой, стали границей между измерениями ада.  Люцифер помнит их всех. Он помнит, как они стояли рядом с ним, когда небо было молодым. Помнит их имена, которые дал Творец, прежде чем у них появились другие имена. Помнит их голоса, которые пели так, что замирали звезды. Помнит, как они падали. Как кричали и в последний раз пытались петь звёздам. Он не говорит об этом. Никогда. Но иногда, когда ад затихает, он спускается к фундаменту. Идёт по коридорам, касаясь стен. Прижимается лбом к колоннам. Стоит на плитах, которые помнят его падение. И молчит.  Они тоже молчат. Они не могут говорить. Их рты стали трещинами в камне. Но они чувствуют его. Каждый шаг отдается в их телах, каждая мысль — вибрацией, каждое сомнение — трещиной. Они знают, когда он приходит. И они не осуждают. До сих пор. Потому что они помнят. Они помнят свет, который больше никогда не увидят. Помнят пение, которого больше никогда не услышат. Помнят Того, кто их создал, и Того, ради кого они пали. Помнят всё. Каждый миг своей ангельской жизни запечатлён в их телах, как рисунок в камне. Иногда, когда ад содрогается от землетрясений или войн, на их телах появляются трещины. Маленькие. Тонкие. Почти незаметные. Но они есть. И каждая трещина — это память о боли, которую они не могут высказать.  Люцифер видит эти трещины. Он знает каждую. Он может провести по ним пальцем и сказать, когда она появилась — во время войны, во время бунта, во время того самого ритуала, когда Джэлил уничтожил Пайку. Он знает, что трещины не затягиваются. Они остаются навсегда. Как шрамы.  Но они держат. Держат его ад, который стал их вечной тюрьмой. Держат своды, которые давят все сильнее с каждым новым грешником. Держат стены, которые с каждым годом становятся тоньше после каждой выигранной партии Джэлилом Теовилем в этой вечной борьбе черного и белого.  Держат, потому что не умеют иначе. Им не нужна благодарность. Они не ждут освобождения. Они знают, что это — навсегда. Принятие — это тоже часть их природы.