Из архива личной переписки. Децембер.

Милый доктор,

Вы просили обратить внимание на здешние легенды и сказки. Что же, мне действительно удалось узнать кое-что у местных. Вот вам первая сказка. Представьте себе, о зиме. 

Сразу предупрежу вас: этот текст отличается от тех, что мы уже обсуждали. Он написан в иной манере и, вероятно, состоянии ума. Те, прошлые...  Да вы сами всё видели — сквозь туман, сквозь сон, дурноту. Здесь ткань плотнее. Здесь куда как проще работать.

Да, о чём же собственно сказка... Говорят, о безумном учёном. Ну, про них-то сказок много, знаете сами. Вот даже про вас лично мне знаете какие сказки рас.. впрочем, неважно. Вернёмся к тексту. О чём он? О техномагии и людях с молниями на воротничках? Стильно, но нет. На мой взгляд, здесь всё же о том, что значит быть человеком.

В сказке мелькает тень того самого голема, о каком принято вспоминать в Праге, между строк слышен голос кошмарного компьютера из «У меня нет рта, но я должен кричать», криво улыбается нам Франкенштейн, подаривший своему чудовищу жизнь и имя, но не давший счастья, а главное... Главное, тут слышен шёпот той самой волны, что подкрадывалась к Гансуи захлёстывала Юргена. Потому что здесь она уже не крадётся, не играет в прятки со своей столь желанной жертвой. Нет, она печатает стальной шаг, загоняя цель, и наконец подхватывает Роджера Карлина на свой гребень, чтобы нести дальше. Улица за улицей, город за городом, по всему миру. Через каждый мир?..

Сюжет сказки прост: кривое отражение милого доктора Кальта (вы с ним работали? Легенда, просто легенда!) берёт в руки бразды правления операционной, чтобы сотворить чудо — подарить сверхчеловека. Кому подарить? Да уж ясное дело, кому, коллега. Себе. Отражение ведь потому и кривое, что, хотя и горит огнём творения, творит всё же из тщеславия и жадности. Подсчитывает деньги, вертит хвостом, пользуется положением, да не ради торжества идеи или спасения нации, а просто из удовольствия поиграть и проверить, насколько далеко он может зайти, когда нет никаких ограничений. Он, молодой гений, лишённый морали и полностью осознающий, что делает.

Однако полностью ли?..

Услышав волшебное слово «Todestrieb», Карлин, конечно, не реагирует.

Влечение к смерти.

Влечение смерти.

Лётчик-ас с самыми синими глазами и гибель, которую он несёт на своих крыльях, — к которой он несётся.

Какие, однако, мелочи.

Зачем говорить о душе тому, кто привык вскрывать тела? Это — незначительная характеристика сырья, ею можно пренебречь. Человек — это только мозг и нервные окончания. Что же, может быть. Проблема лишь в том, что мозг не просто жрёт глюкозу и посылает сигналы в конечности. Он ещё «производит» сознание. Вертится что-то на нашем железе, что невозможно разгадать, объяснить, познать. И что всё время куда-то стремится. Да вы знаете это лучше меня, что уж тут.

Что, однако, за чудо было бы отобрать целую эскадру любовников смерти, не правда ли? Тех, кто искренне, а не под давлением сторонних идей, закрутит с нею роман. Что за чудо было бы выбрать одного и дать ему неуязвимость. Что за чудо...

Холодное, стальное, ненасытное чудо с лицом, отражающим своего творца. Творца, как ни странно, горящего страстью к жизни. Восхищённого своим стальным детищем. Сливающегося с ним в страшных, постыдных снах. Обречённого на него.

Конечно, этот голем, где-то медленный и неповоротливый, где-то слепой, где-то — почти что беспомощный, этот кошмарный голем — только метафора. Потому-то создатель его, заброшенный на плечо из трубок и шестерён, смотрит на всё с такой высоты. С высоты полёта смерти, которой он дал вторую жизнь. В какой-то момент мне подумалось даже, что тот самый художник, большой начальник Кальта, мог начинать так же. Только у него наверняка был диплом и знание тайного языка. А, может быть, и что-то посерьёзнее. Сильно серьёзнее. Вы понимаете.

Что я, однако, могу сказать о том, как сказка сделана? Ну, смотрите, доктор.

Я вижу здесь любимые нами танцы парочек по знакомой уже спирали. Лётчик, воевавший за превосходство расы, попадает в руки того, кто сам становится доктором Менгеле, да ещё и становится осознанно. Создатель, ведущий поначалу в их паре, оказывается тем, кого несут на стальных плечах. Он сливается со своим творением сначала психически через навязчивые страхи и сны, потом — занимает одну с ним позицию относительно мира. Сначала эксплуатирует сам, затем становится тем, за кого всё решили. Масштаб трагедии разрастается: от одной зазнавшейся души — через отданную гению лабораторию — до целого мира под пятой смертоносного гиганта.

Мне кажется, доктор, этот танец между оппозициями — это есть основа напряжённого чувственного окраса текста. Всё время между ужасом преступления и восторгом дерзновения, между силой и абсолютной уязвимостью, между, в конце концов, Эросом и Танатосом. Между «я» и неким другим, мечтающем о слиянии. Всё как у нас с вами, да. Всё по-настоящему. Да не лично у нас с вами, не думайте там себе много! Посмотрите лучше, вот тут я запомнила наизусть:

«...Живот твой — изваяние из огнеупорной стали, руки мощны, а ноги — ливанские кедры. Дыхание твоё — ветер, горючее масло — под языком твоим, и благовоние гари превыше всех ароматов!»

Это одурманенно шепчет своему дитя наш трепещущий гений. И тут, если вы заметили, коллега, тоже своего рода инверсия ролей. Поскольку строки эти, конечно же, перепетая Песнь Песней. Там так плачет Душа по своему Жениху, которого ищет и никак не найдёт, даже взывая к помощи других. В сказке гений выступает «женихом», тем, кто говорит: «Встань и иди». Душа же... Её препарированные и поруганные останки заключены в големе. И тем не менее, Децембер смыкает пальцы на руке своего творца, и происходит поворот: теперь ведёт он. И впору уже им обоим сказать хором: «Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его». Хватит, впрочем, аллюзий и параллелей. Вы и сами знаете, как работают сказки: чей только край плаща не мелькает за очередной строкой.

Помните, выше я писала, что считаю, что это сказка о том, что значит быть человеком? Обычно, кажется, сказки определяют проще. Ну, скажем, как «о добре и зле». Только добро и зло — это что-то из области морализаторства, доктор. А мы с вами, конечно же, вне морали. Как и человек. Человек, которого ободрали до его сути. До того самого сокровенного, где действительно становится страшно и интересно. И куда, конечно, совершенно недопустимо лезть без перчаток.

А хочется.

Так хочется ощутить эту плоть просто голыми руками, доктор... Но ведь это уже было бы бесчеловечно.

С любовью,

А.