Отрывок из 12-й главы "Легенды Великого Новгорода: Не будите Лихо"

Отрывочек о том, как доказать крестьянам, что твой басурманский товарищ из Великой степи достоин доверия:

– Да кто же это у нас такой подозрительный? Все, как на подбор!

– Да вон хотя бы этот, – староста кивнул на Егора, – сразу видно, что нездешний. Были бы вы из Великого Новгорода, я бы ещё понял, там таких пруд пруди. А тут из Пскова.

– Кто? Он-то? Да что ж вы такое говорите-то? – Александр посмотрел на Егора, который стоял с каменным лицом, сурово оглядывая старосту, после чего моментально принял решение, куда заведёт этот разговор, и снова повернулся к собеседнику: – Егор он, понимаете, сын мой.

Борька чуть не прыснул, но сдержал сей несвоевременный порыв, а остальные лишь крепче сжали челюсти, силясь не засмеяться. Староста же недоверчиво смотрел то на Александра, то на Егора:

– Что-то не верится, барин. Ты бы жёнушке своей вопросов позадавал. На вид – чистый басурманин.

– Я не люблю об этом говорить, но приёмный он. Мы с супругой, – он протянул руку Владиславе, а та взяла его ладонь и сделала шаг вперёд, поравнявшись с мужем, – нашли ребятёнка у дороги в корзиночке. Его, наверно, караван какой-то бросил на съедение волкам, вот мы и решили его приютить…

– Прости, отец. – Егор опустил голову и обречённым голосом произнёс: – Кажется, и здесь я не к месту.

– Не говори так, малыш, что бы кто ни говорил, ты – моя семья! – Александр по-отечески потрепал его за плечо.

– Сиротка! – жалобно протянула и всплеснула руками жена старосты, после чего она и две пожилые женщины, несмотря на безмолвные протесты хозяина дома, усадили всех путников за стол и стали суетиться, ища, чем бы угостить гостей, а Александр, подсев на уши одной из старушек, продолжил свой рассказ:

– Не могли мы бросить его там, понимаете! Он такой маленький был, сгинул бы там, точно сгинул! Такой хорошенький был, глазки узенькие, губки пухленькие. Да, басурманин, но растил-то я его, как своего! – Александр бил себя ладонью в грудь, пока бабы ставили на стол похлёбку и соленья. – Когда подрос, пришёл он как-то, зарёванный весь, видно, ребятня ему что-то наговорила, дети, они же такие жестокие, и говорит мне, всхлипывая: «Папка, я что, не русич? Я что, тебе не родненький?» А я смотрю на лицо его и понимаю, что мой он, как есть мой, и говорю: «Ну, конечно, русич! Конечно, родненький!» Он всё тогда понял, на шею мне бросился, кричит: «Батька! Батька!» А у меня самого слёзы на глаза наворачиваются. Сын это мой, родной, понимаете?

И они поняли. Этой душераздирающей истории отца и сына поверили все домочадцы старосты, даже Василиса немного всплакнула, утирая скупую слезу. А Александр всё продолжал бередить души наивных крестьян, нахваливая Егора за скромность, чуткость, прилежность и сетуя, как сложно его распрекрасному сыночку найти место в этом жестоком мире с такой неординарной для этих мест внешностью, хотя душа у него широкая, а сердце – золотое. Владислава всячески поддакивала Александру, украшая его сказ новыми подробностями, а Егор в это время с удовольствием налегал на угощения, мысленно убеждая себя, что сейчас он ни в коем случае не предаёт память своих великих предков за миску похлёбки, а просто коварно и цинично обманывает глупых и легковерных немагов, в чём не видел ничего зазорного.