Из архива личной переписки. Кляйнер.

Дорогой доктор,

При всем уважении, но вы, кажется, совсем выжили из ума. Какие ещё публикации? Вы всерьез думаете, что Министерство Правды пропустит такие работы? В наше-то время? Вы меня поражаете своим самоубийственным оптимизмом. Нет, если всё-таки что-то получится, я… Да, впрочем, неважно. Просто посмотрите занятную книгу 1924 года выхода, «Krieg dem Kriege!». Там могут найтись иллюстрации для того, о чем мы теперь с вами говорим.

Теперь вернёмся к науке. Вы же жаловались, что вам мало материала? Я прекрасно понимаю вас. Мне тоже мало. Зато как он хорош! Вот сегодня, например, у нас миф. Мифов ведь мы ещё не касались. Ну, как минимум, напрямую.

Что же тут с содержанием?

Путешествие героя в чудесные земли. Кто-то рвётся на Яблочный остров, кто-то ищет Кадат, а наш герой, малыш Кляйнер, забрел (сквозь полосу леса, как и положено) к великанам в тихий, прелестный Хельголанд. И всё там было хорошо: и сирень цвела, и рацион не нужно было рассчитывать, и одежду шили на всякого отдельно, а не выдавали форменный мундир… А всё, что мог предложить взамен Кляйнер, — маленькое сердце размером с орешек. В котором было столько огня, что им можно было обжечь. Никто, впрочем, не просил у него этого сердца. Достаточно было, чтобы он заботился о доме, хорошо ел и крепко спал. Было достаточно, пока за ним не пришли Оловянные солдатики, у которых внутри такой механизм, что «сделан раз и навсегда, его не переделаешь». Бедняжка Кляйнер видит это. Видит, что теперь можно сломать, но не исправить — и раскалывает свой орешек, плавя олово и сжигая бумажные наряды. И ничего-то не остаётся. Может быть, пара пуговиц и самый большой курган для самого большого героя, которого встречала Брунгильда. А она, надо сказать, встречала не одного.

Такой вот миф, доктор. Такая вот сказка для самых маленьких, чтобы рассказывать её вечерами у камина. Чему точно она должна научить? Я не знаю. Наверное, всякого своему. Кто-то решит, что не нужно показывать другим огонь своего сердца, чтобы на тот огонь не сбежались шакалы. Кто-то же наоборот выберет слушать себя, надеясь дойти до своей Святой Земли. А кто-то увидит, как мелки сегодня стали те, кто равняет себя с героями прошлого. Очень мелки, до пояса им не дотянутся. И все время ещё что-то считают. Цену за килограмм мяса. Цену за килограмм трупа. Цену за латунную пуговку на сером бумажном мундире. Цену за сердце, которое не гаснет в ночи. И знаете, что самое грустное? Миф или нет, а только и здесь Крысиного Короля нельзя победить. Можно лишь унести свое сердце туда, где он не сразу дотянется. Вот, поди ж ты, какие сказки читают детям в Райхе… Очень странно, что их там ещё не запретили. С другой стороны, а как ты запретишь быть человеком? Тем более, что новых пока делать не получается. Не вырастают, доктор… Не светятся, не летят.

Ладно, попробуем подумать о деле. Что у нас с технической стороной вопроса?

Побег Кляйнера «от этого имени и от машины, чудовищным гулом грохочущей вдалеке» — по сути, от системы, которая пытается втиснуть его в прокрустово ложе своих стандартов, через темный, пугающий лес, мимо глади озера, сквозь тьму ущелья прямиком… к дому. Где почему-то не задают вопросов, а просто дают сухую одежду и горячий ужин, даже не понимая, откуда он пришёл — маленький, мокрый и почти что вывернутый наизнанку. Не знаю, кто из двух героев больше впечатляет меня в этом мифе, Кляйнер, сходящий с ума от ужаса того, как он жил и как мог бы жить, или Брунгильда, которая находит единственное возможное лекарство для ночного гостя. Какое? А вы посмотрите сами:

« — А что вы считаете?

— Да всё!

Он вскочил и ткань соскользнула, показав белый худой живот с зажившим шрамом вплоть до хрупкой решётки подвижных рёбер.

— Абсолютно всё! Бухты кабеля, батальоны, ботильоны, стержни, ситец, свечи, катамараны, демографические потери, радиодетали, государственный долг, дебет и кредит, электропечи, золотые марки, танки, топки, тапки, мыло, бензальдегид, кальсоны, кошельки, зуб-б-б…

— Успокойтесь.

Она помогла ему сесть. Промокнула слюну, вытерла слёзы. Запахнула халат-рубашку и опустилась рядом, прислонившись бедром к его горячей ноге.

— Таблицы, — сказал он шепотом в потолок, по которому плясали и двигались тени. — У нас есть книга для записи. Строгий учёт. Мясо, жир, кости…

— И напряжёнка с продуктами.

— Мы же не людоеды! — сказал он с обидой, изумившей его самого.

— Конечно, — согласилась она.»

Конечно, они не людоеды. Просто части механизма, просто те, кого увлекла волна, созданная кем-то другим. С гребня той волны их, наверное, и не видно, таких маленьких. Остаются только зубы, пуговицы, иногда — фотографии в исторической хронике. Пыль и прах. Только для самых больших возводят курганы, да и там они лежат вперемешку: сколько ни просеивай, не разберешь наверняка, кто где в братской могиле.

Выбор, подвиг, человечность — да, всё это здесь есть. Но есть и ещё кое-что: возвращение домой. И вот что тут интересно. Иногда жизнь такова, что домой вернуться невозможно. Дома нет. Не бывает великанов, не спит под горою Мерлин, белый кролик никуда не опаздывал — такова суровая жизнь. Но и то, что всё же дано, успокоения не приносит. И душа все равно вторит по кругу: домой, домой, домой. И если к ней прислушаться, то можно однажды узнать: домой нельзя вернуться. Но дом можно построить. Поставить своих оловянных солдатиков на каминную полку, приготовить свой пирог к ужину. Впустить гостя, который пришел слишком поздно. Может быть, этот дом простоит недолго. Но когда сердцу придёт время разбиться, будет хотя бы понятно, для чего. Всяко лучше ведь, чем тлеть на складе Крысиного Короля. Хоть и больно. Конечно, больно, это для живых неизбежно. Только «больно» бывает разное. Почему бы не выбрать то, ради которого стоит потерпеть?

И если вы ещё думаете всерьез о публикациях… Будьте осторожнее. Выбор — это не то, о чем теперь принято говорить вслух. С какой стороны ни доносились бы голоса. Потому как, говоря строго, стороны всегда только две: та, что хочет строить дом, и та, что хочет видеть, как дом горит. Остальное — частности.

С любовью,

А.