Сегодня речь пойдет о третьей лишней.

Деревенское соблазнение в 17 веке:

"...Через неделю я смогла сидеть у окна, подложив под спину сруб бревна, обернутый теплым тулупом. Именно тогда я ее и увидела. Девушку лет восемнадцати, дочь соседа-плотника. Звали ее Матрёной, но все именовали Мотрей. Она была пышной, симпатичной, с толстыми светлыми косами и глазами, похожими на две большие пуговицы на круглом каравае лица. Я сразу заметила ее интерес к Марку.

Сначала она «случайно» оказывалась у колодца в одно с ним время. Потом стала приносить пироги, мол, он много работает, а у нее лишние остались, деть некуда. Пихала их Марку в руки, заливаясь краской от макушки до груди.

— Маркуша, — сюсюкала она, растягивая «у». — Тяжко тебе, поди, за больной-хворой ухаживать? Вот, подкрепись.

Мотря была упорна, как лесной клещ. Процесс соблазнения в глухой деревне тек незамысловато, но она владела этим искусством виртуозно. Ее главным оружием стало декольте. Не просто глубокий вырез — у крестьянок таких не водилось. Нет, это являлось стратегическим оголением.

Она носила сарафан, лямка которого, казалось, вечно норовила соскользнуть с округлого плеча. Но это не было случайностью — это был точный, тщательный расчет. Мотря, ловким, будто небрежным движением поправляя косу или делая шаг, снимала широкую лямку, и на миг — а иногда на несколько долгих минут — взору открывалась налитая выпуклость груди, белой, как парное молоко, с голубоватыми прожилками. Она делала это всегда, когда Марк оказывался в поле ее зрения — у колодца, заходя к нам в сени с какой-нибудь ношей, стоя у плетня.

Она даже начала носить воду не коромыслом, а в руках, чтобы грудь под грубым холстом сарафана натягивалась и выпирала еще соблазнительнее. Бабки на лавочках тихо цокали языками. Парни заглядывались, но для Мотри существовал только один зритель — высокий и мрачный. Мой Марк.

А он словно не замечал. Вернее, замечал, смотрел, но с таким же интересом, с каким взирают на свинью, чешущую бока о забор. Взгляд его скользил по Мотре, не задерживался и устремлялся дальше. 

Апогеем стараний Матрёны стал день, когда она пришла с квашеной капустой — своего рода трофеем. Узнала — от бабки Агафьи или через подслушанные разговоры — что я, больная и капризная, мечтаю о кислой капусте. Что Марк уже неделю пытался выменять ее у соседей, но август был голодным, и запасы берегли.

И вот Мотря, нарядившись в светлый сарафан и поправив красные завязки на груди, явилась в наш двор с аккуратным горшком в руках. Она не стала звать с порога — подождала, пока Марк выйдет за охапкой дров, и встала прямо на его пути, перекрыв проход.

Я прильнула к окну, пытаясь расслышать каждое слово.

— Маркуша, — заговорила Мотря сиропным голосом, — слыхала я, твоей-то капустки кислой захотелось. У нас, слава богу, своя есть. Матушка велела передать. Для пользы, для дитятка.

Сказав это, она продемонстрировала коронное движение — будто поправляла косу. Лямка сарафана снова соскользнула, обнажив солидный купол груди почти до самого края ареолы. Мотря стояла, выпятившись и глядя на Марка снизу вверх полными надежды глазами.

Я наблюдала за этой сценой, вцепившись в подоконник. В горле застрял ком — не столько от ревности, сколько от бессильной ярости. Я видела, как мышцы на лице Марка напряглись. Его взгляд на секунду упал на это демонстративное «предложение», и в глазах вспыхнуло знакомое стремительное раздражение. Он приготовился отпихнуть ее плечом в сторону, но в этот момент его взор упал на горшок. На ту самую квашеную капусту, о которой я бредила последние три дня.

Раздражение Велозарова сменилось быстрой, почти молниеносной оценкой. Губы дрогнули, уголок рта потянулся в снисходительную полуулыбку человека, который увидел решение проблемы.

— Ладно, — коротко бросил он баском, от которого у Мотри, кажется, подкосились ноги.

Марк протянул руку к горшку, а другой ладонью уперся Мотре в плечо и отодвинул ее в сторону, освобождая проход.

— Не загораживай.

Она осталась стоять посреди двора — с соскользнувшей лямкой и округлившимися от обиды глазами. Я отпрянула от окна, но успела услышать, как Матрёна жаловалась кому-то.

— Ослеп, что ли? — звучал ее злой голос. — Или не мужик? Сидит как монах у той своей…

А Марк уже входил в избу, неся горшок как трофей.

— Капуста! — торжественно и весело прорычал он, ставя добычу передо мной. — Обещал же, что достану. Ешьте, государыня.

— Чудесная капустка! — засмеялась я, испытывая гордость за своего мужчину. — Но все-таки нехорошо обижать девушек со скинутыми лямками. Тебя уже монахом обзывают.

Меня душила смесь странной ревности, собственной беспомощности и истерического смеха. Я пригубила рассол и… расплакалась.

— Солнышко, ты что? Это из-за Мотри? — Марк опустился возле меня и посмотрел в глаза. — Хочешь, я ей язык вырву?

Разве могла я признаться, что да, именно из-за нее? Что чувствую себя ужасной, больной корягой, которая мешает молодым здоровым людям наслаждаться жизнью. Мне не в чем упрекнуть любимого, он даже повода не дал усомниться в своей верности, и уж, конечно, я не желала оставлять Матрёну без языка. Просто навалилось все разом: страх от прошлых волнений, боязнь потерять ребенка, бессилие, неверие в будущее, болезнь, слабость, апатия. А тут еще Мотря со своими ухаживаниями и этой капустой, будь она неладна!

— Не хочуу, — рыдала я, пряча лицо у Марка на коленях, — и капусту ее не хочуу. Я домой хочу, к себе в тайгу! К Кате и Марии… Хочу на улицу, и чтобы все исчезлии…

Марк гладил мои волосы и понимающе молчал. Ему не нужно было что-то говорить, чтобы меня утешить. Ритм его пульса возле моего виска — лучшее в мире успокоительное.

Следующим утром Матрёна опять заглянула в гости.

— Здрасьте! Как живы-здоровы? Пирожков с капустой настряпала. Марк, подсоби с дровами…

— Пошли, подсоблю, — согласился он, доставая кашу из печи.

Велозаров поставил ухват в угол, вытер руки о рубаху, подмигнул мне и вытолкал Мотрю на улицу. Неужели пойдет помогать? Ой! Только бы язык Матрёнин остался цел! Лучше бы просто помог. Что здесь такого-то? Мужчине сила дана именно для того, чтобы поддерживать слабых. Всех… кроме Мотри. В носу противно защипало, когда я прижималась щекой к стеклу, превращаясь в слух.

— Тебе чего надо? — рявкнул Марк. — Еще раз увижу — глотку перегрызу.

— Что? — возмутилась Мотря. — Маркуша, ну зачем она тебе?

Мой взгляд переместился на бабушку Агафью, которая незаметно вошла в ворота и застыла, уставившись на Марка.

— Я предупредил, — бросил Велозаров и скрылся в сенях..."

Отрывок из романа "Тайга. Дорога домой" 

https://author.today/work/568725

Думаю, что именно так должен вести себя мужчина с коварными соблазнительницами!)

Здравствуйте, дорогие друзья!