Интервью номер два

И сегодня у нас в гостях сам Дракула. 

Поправив кружевную салфетку на резном столике, я задернула тяжелые бархатные шторы, отгораживаясь от холодного лунного света. Комната наполнилась тенями и мерцанием свечей. Приготовилась ждать. Сегодня меня должен был посетить сам великолепный граф Дракула.

Через минуту воздух сгустился, и он появился из полумрака — как всегда, прекрасный и пугающий. Плащ бесшумно скользнул по паркету. Он занял кресло напротив, поправив кружевной манжет длинными бледными пальцами. И так как человек, ну или вампир, он был занятой, к вопросам приступили без излишних прелюдий.

Покрутив в руке бокал с рубиновой жидкостью, я протянула ему микрофон. Граф взял его с легкой усмешкой. 

— Ваше Высочество, ваш путь к престолу начался очень рано. В 1448 году вы впервые стали господарем, но продержались у власти совсем недолго. Что вы чувствовали, когда вас свергли ставленники Яноша Хуньяди? Была ли это обида или холодная политическая расчетливость человека, понимающего, что время еще не пришло?

Граф откашлялся, отставил бокал и усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. В его глазах мелькнуло что-то далекое, почти юношеское.

— Я был молод, мне было восемнадцать лет. Впереди была целая жизнь, я знал, что рано или поздно – престол я верну… так и случилось. Я тогда еще не задавался вопросом – а зачем мне этот престол, и стоит ли он того, чтобы за него столь отчаянно бороться. И да, в восемнадцать лет мое время править еще не пришло. Оно пришло… несколько позже.

— После свержения вы нашли убежище в Молдавии у своего родственника, господаря Богдана. Что дали вам эти годы изгнания? И что значила для вас дружба с его сыном, Штефаном, в то время, когда ваши собственные позиции были так шатки?

Кажется, в его глазах мелькнула горечь после этого вопроса — или мне только показалось? Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на подлокотниках, и на миг замер.

— Штефан был моим лучшим другом. Это был единственный человек, которому я по-настоящему доверял… и тем больнее было его предательство в 1462 году, этот подлый удар в спину, который я долго не мог простить, — Он провел пальцем по краю бокала, заставив стекло тихо зазвенеть. — Годы в изгнании – были самыми светлыми и спокойными для меня годами, наверное. Для меня… и для Штефана. Делами занимался Богдан, а мы – мы просто тратили молодость. Как умели.

— Вернемся к 1456 году. Вы второй раз занимаете престол, убив Владислава. Ваш давний враг Янош Хуньяди умирает от чумы. Судьба словно расчищает вам путь. Но на Пасху следующего года вы казните бояр, виновных в смерти вашего отца. Была ли это жажда крови или суровая, но справедливая плата за предательство, без которой невозможно укрепить трон?

При этих словах граф выпрямился. Его лицо, и без того бледное, словно окаменело. Он говорил жестко, рубя воздух ладонью.

— Я не мог не казнить этих предателей. Их было одиннадцать, виновных в смерти моего отца и старшего брата… и я поклялся, много лет назад, что каждый из них понесет достойное наказание. Почему на Пасху, почему я так долго ждал? —Он наклонился ближе, свечи дрогнули. —  Все очень просто. Мне надо было собрать их всех в одном месте, дабы вынести приговор… и тут же привести в исполнение. А когда б они еще все вместе у меня собрались, как не на Пасху? И нет, не жалею. Они все получили по заслугам, эти бояре. Как и Янош. Это отнюдь не жестокость, это лишь справедливость. Для меня она всегда была превыше всего.

— Говорят, что ваша жестокость стала притчей во языцех еще до вашей главной войны с турками. Ваш соперник Дан распускал слухи, что вы сажали на колья целые города, жгли церкви и стали язычником. Насколько сильно вас задевала эта клевета? И почему вы отправили именно Войко Добрицу, своего ближайшего друга, улаживать конфликт с купцами?

Дракула нервно передернул плечами, словно сбрасывая невидимую паутину, и его голос понизился.

— Повторюсь – я не был жесток, я был справедлив, в отличие от тех, кто распускал обо мне гнусные слухи. Тот же Дан, претендент на престол Валахии, укрывавшийся в Брашове… он настроил там всех против меня. Он говорил про меня непредставимые рассудку вещи… да, я убил его, победив в честном бою, — Он резко взмахнул рукой, имитируя удар меча. — Я заставил его копать самому себе могилу, и он это сделал. А потом я отсек ему голову мечом и зарыл в этой самой могиле… но сплетня жила, обрастала подробностями. Впрочем, брашовяне согласились выплатить мне приличную сумму денег, за этого Дана. Благодаря дипломатии Войко, — граф на мгновение прикрыл глаза, успокаиваясь. — Мне, еще раз скажу, важнее всего была справедливость. Я восстановил ее, в меру своих сил.

— В 1462 году вы решились на отчаянный шаг — войну с султаном Мехмедом. Король Матьяш Корвин вас обманул. Что было страшнее: видеть армию турок у своих границ или осознавать, что брат-христианин тебя предал?

Горькая усмешка исказила его губы. Он взял бокал, но так и не отпил, лишь покрутил в пальцах, глядя на игру света в вине.

— О, Матьяшу удалось меня обмануть! Хитрый венгерский лис. Я доверял ему, доверял от отчаяния – к тому моменту я знал, что помощи от Штефана не дождешься. — В его голосе зазвенел металл. — Я поверил. И начал. Приколотил турецким послам тюрбаны к головам… послал королю трофеи и турецкие головы, а он… он ответил молчанием. — Дракула резко поставил бокал на столик, так что несколько капель выплеснулось на скатерть.—  Это потом я узнал, что он готов был идти воевать против Фридриха III, а не на турок. Узнал после ареста. И держали под арестом двенадцать лет, пока я не смирился. Двенадцать лет, вычеркнутые из жизни… нет, никогда не прощу этого королю.

— Опишите свои чувства, когда вы увидели, что друг вашей юности, Штефан, пытается отобрать у вас Килию. Что ранило сильнее — турецкий ятаган в грудь или молдавский кинжал в спину?

На этот раз горечь в его глазах стала почти осязаемой. Он покачал головой, и в его движениях появилась странная мягкость.

— Эх, Штефан-Штефан… он тоже был за справедливость, как я. И единственный раз, когда он перестал быть справедливым – был в тот клятый 1462 год, из-за Килии. — Граф вздохнул, коснувшись своего плеча, словно там до сих пор болела старая рана. — Я ненавидел его поначалу… потом пожалел. Он просил у меня прощения в письмах, которые отсылал мне в тюрьму. И да, в третий раз я получил трон лишь с его помощью. — Легкая тень улыбки скользнула по его лицу. — Так что – простил. И он все еще мой добрый друг.

— Ваша тактика против превосходящей армии Мехмеда вошла в легенды. Вы действительно верили, что сможете остановить этим войну?

При этом вопросе граф неожиданно рассмеялся. 

— Я не верил, я знал, что остановлю. Потому что недобитый мною султан таки сдался. Он отступил, он ушел из Валахии, сказав, что «Невозможно отобрать страну у мужа, способного на такие деяния!»  — Он развел руками, изображая поверженного врага. — Но… он оставил в Валахии моего брата Раду. Мой родной брат, на которого я не смог поднять руку… он это знал, и этим воспользовался. — Голос графа упал до шепота. — Знаете, после этого моя вера в справедливость крепко так пошатнулась…

— Говорят, вас предали не только союзники, но и боевые соратники. Что было больнее: враг в открытую или удар в спину от родного брата?

— Да, Снагов… — Дракула перекрестился, и жест этот выглядел не набожным, а скорее машинальным, привычным. — Одна из подлостей Раду. Впрочем, ладно, ислам я ему простил — и сам позволил себе отступление от веры, приняв католичество в Венгрии. Да и предательство… простил, когда понял, что сделал это мой брат от ума невеликого, — Он махнул рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое. — Бедный Раду. Объединись он со мною тогда, в 1462 году – этого б не случилось. А сейчас… что уж там.

— В крепости Поенари с вами была ваша любовница. Легенда гласит, что она бросилась с башни. Что вы помните о том дне?

Впервые за весь вечер граф отвел взгляд. Его пальцы, лежавшие на колене, слегка дрогнули.

— Да, со мной в Поенари была одна из моих… походно-полевых жен, — он сглотнул, и кадык резко дернулся. — Мы отступали из крепости чересчур быстро, я не успел ее забрать… да, она бросилась с башни, и разбилась о камни Поенари. Я жалею ее и стыжусь, что не смог защитить. Я не помню уже ее имени, но я ставлю свечу за нее каждый раз, как хожу в храм.

— Двенадцать лет в Вышеградской тюрьме. Что помогло вам выжить?

— Наверное, разочарование. Я окончательно разуверился в справедливости в этих стенах. Я видел короля Матьяша, ведущего переговоры с турецким султаном через Раду. Я не знал, смеяться мне или плакать. В итоге я выбрал – смеяться, — Его глаза блеснули. — Я стал весьма язвителен и желчен. И когда мне предложили свободу в обмен на переход в католичество – вы знаете, я посмеялся и согласился. Ибо терять мне уже было нечего.

— Ирония судьбы: вас освободил Штефан. Вы смогли простить его?

— Как я уже говорил – я простил Штефана не по политическим соображениям, — граф положил руку на сердце. — А как друга. Друга, что оступился и просит прощения. Я умею ненавидеть, но я умею и прощать. Как того требует справедливость.

— Король наконец сдержал слово и дал вам в жены принцессу Илону. Чувствовали ли вы себя разменной монетой?

При упоминании женщины лицо графа исказила гримаса, похожая на зубную боль.

— До войны – я был женат на другой сестре короля, так что слово свое Матьяш все же сдержал. Но моя первая супруга скончалась, родив мне двоих сыновей, а вторая родила Михню, — он сплюнул в сторону камина, что было совершенно не по-королевски. — Стыд и позор мне, отцу столь негодного сына! Не то, что двое старших… А вот за Михню мне бесконечно стыдно. Жалею порой, что его породил.

— В ноябре 1476 года Штефан помог вам в третий раз взойти на престол. Но через месяц вас убили. Знали ли вы, идя в этот бой, что он станет последним?

Неожиданно граф откинул голову и расхохотался. 

— Убил? Ха-ха-ха, с кем же вы сейчас тогда разговариваете? — он подмигнул, и на миг в нем мелькнул тот самый восемнадцатилетний юноша. — Слухи о моей смерти сильно преувеличены… я сам их распустил, когда принял решение уехать в Италию. Вместе с дочерью. Да-да, в том бою я был ранен, но не смертельно. Дочь выходила меня и увезла с собой. Лайота получил трон, а я – наконец-то спокойную жизнь. — Он вздохнул с облегчением, словно скинул тяжелый груз. — Я был мертв для мира, но жив, как никогда.

— Если бы у вас была возможность вернуться в прошлое и изменить одно решение, что бы вы изменили?

Дракула замолчал. Свечи нагорели, и тени на стенах замерли вместе с ним. Он медленно покачал головой.

— На сотни лет попадет… говорите? Я бы сделал одно – когда в мой дом постучался боярин Мане с предложением помочь мне собрать войско, дабы воссесть на престол во второй раз – я б накормил, напоил старика… и отправил его обратно. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Я не стал бы вмешиваться в это дело вообще. Потому что путей для спасения Валахии из-под османского ига ни тогда, ни сейчас – я не вижу. И пока христиане не объединятся – турки продолжат побеждать. А как объединить – я не знаю.

— Ваше Высочество, оглядываясь на свой путь, что бы вы назвали своим главным поражением, а что — самой большой победой?

Граф поставил локти на подлокотники, сплел пальцы замком и оперся подбородком. 

— Мое главное поражение – это сын, законнейший сын Михня. Упустил я его, как отец, ой, упустил. — Он закрыл глаза на секунду. — А победа – моя дочь Мария, супруга неаполитанского графа. Бастардка, мать ее я знал… очень недолго, но выросла – крайне порядочной женщиной, доброй и благочестивой. — Его лицо впервые за вечер осветила настоящая, теплая улыбка. — И если я чем горжусь – то только ей.

Он поднялся, плащ бесшумно скользнул по полу. 

— Благодарю за беседу, донна мио. А теперь — прошу простить, меня ждут в Трансильвании. Не все из нас, знаете ли, могут позволить себе роскошь покоя.

Затем шагнул в темноту — и исчез. Только кружевная салфетка на столике колыхнулась, словно от сквозняка.

Познакомиться поближе с графом можно тут  https://author.today/u/inndev1/works

Попасть на интервью со своим персонажем можно написав в личку и дождаться своей очереди. Или получить в подарок за заказ обложки вне всяких очередей.