59 лет "Кавказской пленнице"

И снова поколенческое. 3 апреля 1967 года ( через год будет 60-летний юбилей) состоялась премьера одного из «программных» в культурном смысле для позднесоветского общества фильмов Гайдая -«Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика». 

Это один из самых безобидных и смешных фильмов Гайдая, любившего аккуратные фиги в кармане в адрес Софьи Власьевны, и одновременно – вот ведь парадокс - довольно мрачная история про нормализацию абсурда, где все улыбаются, пока происходит откровенное преступление.

Так вот. 

Формально это комедия положений про наивного студента Шурика, который попадает в цепочку нелепых ситуаций на Кавказе. Но если сменить оптику и смотреть на «Пленницу» как на текст с подкладкой, то он начинает вести себя странно: слишком много совпадений, слишком аккуратно расставленные «невинные» детали, которые упорно намекают на что-то вне сюжета.

Шурик — формально - положительный герой, пионер всем ребятам пример. На деле же - почти идеальный свидетель, который постоянно опаздывает с пониманием происходящего. Такой вот он «социальный тормоз». Его мнимое добродушие в этой оптике работает как механизм отключения минимального критического мышления у зрителя.. 

Например, он по фильму доверяет всем подряд, включая людей, которые буквально планируют похищение человека у него на глазах. На нынешние деньги это практически идеальная жертва телефонных мошенников, если так рассуждать.

Или вот похищение Нины. В фильме показано как такая оперетка, комедийная операция с переодеваниями, смехуечками и песней про белых медведей, но по факту фильм не столько разоблачает или высмеивает кавказские «адаты» и прочие «пережитки», как тогда говорили,  сколько превращает их в карнавал, где зло выглядит смешным и потому как будто менее опасным. 

Персонажи вроде Бывалого, Труса и Балбеса — не просто комические типажи, а что то вроде миниатюрной модели государства. Не в прямом политическом смысле, а как распределение ролей: страх, глупость и опыт (сиречь цинизм) работают вместе и вполне эффективно. 

Ну и Кавказ. Это, конечно, не реальный Кавказ – даже с поправкой на прилагательное «советский», -  а декорация Кавказа, такой холст с нарисованным на нем очагом и кипящим котелком, который случайно проткнул любопытный нос Буратино. 

У Гайдая он получается почти сказочный: не география, а мифы и легенды древней Греции, где действуют не живые люди, а анекдотические типажи. Шурик в этой схеме- идеальный «Чужой», почти этнограф, который приезжает «собирать фольклор», и это уже само по себе выглядит как мягкая пародия на советскую гуманитарную науку: изучать живую реальность как набор анекдотов, не замечая, что за ширмой этих анекдотов реально происходит. 

Реально самый комичный момент в фильме — это не его формальный сюжет, а контекст.  Социум, где всё это возможно. Смотрите сами: милиция появляется поздно и скорее как формальность. Общество в целом как будто не видит проблемы, пока ситуация не выходит из-под контроля. Даже суд – тот самый советский «самый справедливый в мире» - выглядит как пародия на правосудие. Пускай и с формальным хеппи-эндом.

И это – напомню – пресловутый брежневский «застой». С его тягой к формализации и бюрократизации всего и вся, где даже мышь не проскочит без справки от бдительного государства.

В этом смысле «Пленницу» стоит рассматривать не как комедию, а как социальную фантастику. Такое кривое зеркало СССР, каким он никогда не был. 

Может, поэтому фильм и пережил свою эпоху — не столько из-за шуток, ставших мемами, сколько показывая очень узнаваемую и нынешним людям модель реальности: где опасное становится смешным, а смешное - способом не замечать опасное.