Вопреки... - 12. Пусть мама услышит, пусть мама придёт...

Хоббиты всегда дарят другим подарки на свой день рождения — 
обычно недорогие, и не всем, как в этот раз; но обычай хороший... 
(с)  ВК, Книга 1, Глава 1, перевод В. Муравьёва и А. Кистяковского.
Поскольку у меня тоже голова кудрявая, да и с трубочкой люблю посидеть, 
нешто не проканаю за хоббита-переростка?  
А посему — вот вам, друзья, обзорик, написанный намедни.
Хотела завтра причесать его перед бубликацией в блоге
(не сегодня ж этим заниматься), ну да ладно.
Он сумбурный, но искренний.

С мантрой: «Раззудись, перо, нанеси добро!» — приступаю к очередному обзорику серии «Вопреки нелюбимым жанрам и прочим нелюбимостям». Для новых посетителей моего блога поясню: это отклики на произведения, которые понравились мне не благодаря, а вопреки. Типа «не моё, я такое не ем» — а потом бац, и светает, а ты сидишь над книгой обалдевши. Берусь я в основном за произведения малой формы — по причине цейтнота, лени и клинически ретроградного Меркурия. Итак...

Мне довелось прочесть немало книг о брошенных либо по иным причинам оставшимся без родителей детях, от достаточно лайтовой «Без семьи» Гектора Мало до жуткой «Ночевала тучка золотая» Анатолия Приставкина. Одна из сквозных тем мировой литературы. Но в какой-то момент я поняла: хватит. Чем старше становишься, тем страшнее заглядывать в эту бездну — неблагополучные семьи, детские травмы, искалеченные судьбы… В жизни-то оно похлеще чем в книгах бывает. Ещё и читать?! Спасибочки, мы уже начитанные, дайте лучше чего-нибудь обезболивающего.

Но этот рассказ я прочла.

Любовь Семешко, «Закрытая дверь» — https://author.today/work/568051

Возможно, потому, что мне уже по аннотации показалось: это не только история ребёнка-сироты, а размышление о том, зачем мы — давно выросшие дети — продолжаем надеяться и ждать чуда, когда понимаем, что его не случится.

Это история о том, как детская вера в «я скоро приду» превращается в пожизненное ожидание, которое невозможно отменить, даже если уже всё знаешь, всё понял и научился не плакать.

Мальчика Сашу мама отдаёт в детдом. Это завязка. Как переживёт ребёнок крушение привычного мира?

Написано от первого лица. Достаточно сдержанно: рассказчик — уже взрослый Саша. Ровно то, что надо. Без лишних слов, красивостей и слезливости, но так, что читателю хочется плакать.

После первого прочтения рассказа (а я возвращалась к нему дважды) было даже некоторое недоумение: почему автор не показывает предысторию? Надо же как-то объяснять, почему так случилось. Потом поняла: автор и не ставил такой цели. Как оно бывает, все мы знаем — и так, и эдак, и ещё вот так вот... Важен мальчик и его чувства. 

Странно, но я почти ничего не помню из того, что было до этой закрытой двери. А ведь было же что-то хорошее, как у каждого ребёнка. Было же...

— и в этом как раз-таки достоверность. Защитная реакция организма на непереносимый стресс — милосердно спрятать от хрупкой детской психики память о прежней жизни.

Пересказывать сюжет не буду. Рассказ короткий — 0,22 авторских листа, 8656 знаков, — но очень ёмкий. 

Любовь Семешко всегда пишет о том, что у неё болит, это человек большой души, неравнодушный к чужим бедам. Детские травмы так трудно вылечить, если вообще возможно. 

А травмы взрослые? Я не раз сталкивалась с тем, что пережившим предательство людям говорят: «Ну он же не был ничего тебе должен. Ты хочешь, чтобы твой любимый, твой друг был тебе как мама (папа)? На ручки тебе? Так не бывает». И вроде бы всё верно, убедительно. Кто нам что должен-то? А с другой стороны… 

Базовая потребность человека — безопасность. В современном мире это уже не пещера с огнём и дубина рядом, не брат по оружию, прикрывающий тебе спину. Кое-что сверх того. Безопасность в широком смысле слова. Складывается ближний круг, в котором ты готов подставить плечо, и, соответственно, ты вправе ждать, что и тебе подставят плечо, а не подножку. «Мама = защита, безопасность, безусловное принятие». И, к примеру, партнёр по бизнесу, друг детства, как ни забавно это прозвучит, тоже в какой-то мере выполняет функцию мамы. И когда тебя предаёт именно он, это куда больнее, чем если бы кинули на деньги посторонние гады. «Чёрт с ним, с баблом. Как он мог?! Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» Знакомо?

Кондовенький примерчик, да. Но остальное вы и сами достроите.

Если он был символом надёжности, с ним хоть в разведку… 

Если она была единственной, кто понимал, почему тебе больно, когда внешне всё в ажуре… 

И так далее. И самое горькое (но, может быть, и самое правильное, с точки зрения высоких материй) — что самых дорогих нашему сердцу людей мы готовы прощать до бесконечности, как простили бы маму, сдавшую в детдом. Или почти до бесконечности.

Предвижу массу возражений. У взрослых, скажете вы, не принято ассоциировать себя с «мамсиками», «маменькиными сыночками». И само собой, модель здоровых отношений не «дитя — родитель», а «двое равных». Но если мы посмотрим на это не с позиции «потребитель ресурса — донор, носильщик — сидящий на шее», а с ракурса безусловного принятия, то получится, что мы ищем в других хотя бы отсвет по-матерински безусловной любви. А найти можем разве что в храме (но тему религиозного мировосприятия я тут не стану затрагивать, она бездонна и при этом конфликтогенна). Что же касается людей… Вам повезло, если у вас есть кто-то, рядом с кем вы можете быть слабым, несовершенным, отчаявшимся и получить поддержку, а не подножку. 

Мальчик Саша оказался перед дверью, которую закрыла за собой его мама, уходя навсегда. Он выжил. И вы, если перед вами закрылась дверь, тоже постарайтесь. Даже если ушёл очень важный для вас человек. Ещё вдох, ещё день... Та ки выживите.

Я читала рассказ Любови Семешко и ловила себя на том, что некоторые фразы — не только о детях, которых мама оставила в казённом доме.

Это странное чувство — хотеть встретиться с тем, кто тебя бросил.

И ещё желание сказать этому человеку: посмотри, у меня всё хорошо.

Мы, двуногие прямоходящие, в большинстве своём не так благородны, чтобы нашей главной целью стало избавление кого бы то ни было от чувства вины. Тут есть, мне кажется, другая подоплёка. Кто-то умный сказал: мы любим тех, кому сделали добро, и не любим тех, кому навредили. Так вот, это попытка сказать: мама, ты не сделала ничего настолько непоправимого, чтобы избегать меня и дальше. Не бойся, ты не увидишь себя в моих глазах плохим. Ты можешь вернуться. У меня уже всё хорошо.

В «Примечаниях автора» Любовь Семешко пишет:

Для кого она, эта история?

Думаю, для тех, кто знает, что такое ждать.

Для тех, в ком до сих пор живёт ребёнок, который всё ещё смотрит на закрытую дверь.

Надо ли — смотреть на закрытую дверь до бесконечности? 

Приходится жить сквозь боль. И если почувствовали себя ребёнком, брошенным на произвол судьбы, вспомните мальчика Сашу. Он вырос. Он справился. Сможете и вы.

Не могу в контексте этого разговора ещё одну книгу, любимую мной с детства и по сей день. У Владислава Крапивина в «Заставе на Якорном поле» есть сцена, где герой бежит к маме, рискуя жизнью.

Не пытайтесь это повторить. Вы же не варите зелья по рецептам из «Гарри Поттера». И неплохо бы понимать, что вас разлучило с мамой или другим дорогим вам человеком — внешняя злая сила (как у мальчика Ёжики и его мамы в книге Крапивина) или же вы просто-напросто стали не нужны (как ни печальное, это более вероятно, не так ли).

Если в вас живёт саморазрушительное начало, которое провоцирует вас оказаться на грани жизни и смерти, чтобы вас заметили, плюньте ему в наглую рожу. Тот, кому вы не нужны (сдали в детдом и развлекаются) или тот, кому не до вас (сдали в детдом и зарабатывают на кусок хлеба), не придёт вас спасать. 

Чудеса случаются, безусловно. Но тогда, когда их совсем не ждёшь. И не всегда те, которых ждёшь. А пока они в пути, подарите немного безусловного принятия тому, кто в этом нуждается прямо сейчас. Если у вас есть на это ресурс, конечно. А чтобы он появился, живите свою жизнь. Хватит смотреть на закрытую дверь. Уже достаточно.

Рассказывая о мальчике Саше, Любовь Семешко вряд ли думала о взрослых психологических заморочках. Но тем и хороши тексты, написанные от чистого сердца, — входя в резонанс с ними, погружаешься в то, что чего долго избегал, потому что это слишком больно, проходишь тот путь, который должен пройти, и снова чувствуешь себя живым.