Ашкару! Ашкару!
Автор: Ричард ДесфрейК восьми утра, когда воздух расточал последние остатки ночной прохлады, а солнце ещё позволяло смотреть вокруг без необходимости болезненно щуриться, всё уже было готово, и полковник вышел из палатки, держа под мышкой коробку с наградами.
Плотная шеренга бойцов и офицеров, отличившихся в боях за последний месяц, около тридцати человек, выстроилась на иссушённой зноем почве перед осыпающимся камнями склоном небольшой скалы. По установленному полковником порядку, но без ранжира по возрасту, званию, алфавиту или чему бы то ни было. Нарочитая демократия. Перед ними, на некотором отдалении, рассеянной кучкой, хандря, переминаясь с ноги на ногу, куря, разговаривая и похрустывая шеями, уставшими от неудобных постоев, высмаркивая и отхаркивая ночь, собрались подполковники, майоры, капитаны — те, чьё присутствие не имело никакого смысла, но почему-то считалось обязательным.
И всё — лишь выстиранное голубое небо да кашленосная пыль.
Полковник прошёлся с конца шеренги в её начало, суровым, специально отработанным для церемониала взглядом осматривая подчинённых. Он плохо спал всю ночь, но теперь даже был в какой-то мере доволен этим. Притуплённые сонливостью нервы позволяют смотреть на вещи отрешённо. Так он когда-то сдавал экзамены, проходил собеседования. Он не изменил своего намерения сделать то, что сделает, но равнодушие даст ему больше решимости. По крайней мере, ему хотелось на это надеяться.
Краем глаза он взглянул на Колкера, первого с конца. Лёгкая улыбка, выдающая приподнятое настроение. Открытое лицо, живые глаза. Будто и не было того вечера. Будто Лернер и Новак всё придумали и возвели хулу на славного солдата, молодого героя с большими перспективами.
Как же я устал, подумал полковник. Видела бы ты меня сейчас, Клара. Я так устал, что, кажется, никогда не смогу сбросить с себя эту усталость. Даже желание отдохнуть стало похожим на желание сдохнуть.
Он дошёл до начала шеренги и остановился в паре метров перед первым человеком в списке — совсем молодым, веснушчатым пареньком.
— Рядовой Хадик, шаг из строя.
— Есть шаг из строя!
Нога, оторвавшись от земли, подняла облачко пыли. Юнец сделал шаг и вытянул руки по швам. Полковник открыл коробку и взял грамоту, заблаговременно положенную туда поверх медалей.
— За проявленное мужество и стойкость перед лицом врага…
Но ведь не было никакого поклёпа. Обнаружен труп молодой девушки, заколотой шамширом. Кровь на одежде старшего сержанта. Её кровь. Наконец, старик, захлёбываясь слезами, дал описание того, кто это сотворил. Ашкару, ашкару, причитал он, проводя пальцами по своей голове. Белые волосы, блондин.
Лернер и Новак были брюнетами.
Полковник закончил читать и прицепил к груди рядового ярко сверкнувшую на солнце медаль, после чего отдал грамоту Хадику. Хадик взял её левой рукой, правую же вскинул к виску и громко произнёс:
— Служу Союзу!
— Полегче, сынок. Так и без слуха остаться можно.
Хадик, обескураженный замечанием, стоял и хлопал глазами. Полковник, не дав парню окончательно сконфузиться, сунул ему в руки коробку. Рядовой взял её, сделал шаг вправо и ещё один — вперёд, развернулся на сто восемьдесят градусов и встал рядом с Шустером. Полковник расстегнул на кителе две верхние пуговицы и вынул из-за пазухи стопку остальных грамот. Вместе с Хадиком они перешли к следующему награждаемому.
— За проявленное мужество…
По мере того, как количество медалей в коробке сокращалось, сердце полковника билось всё тяжелее, по телу разливалась предательская слабость. В горле пересохло. Зря он не захватил фляжки. Интересно, подумал он, чувствуют ли то же самое насильники и убийцы — в предвкушении насилия или убийства? Колеблются ли они, испытывают ли сомнения? Способны ли под влиянием этой слабости отказаться от своей идеи или же она толкает их вперёд, лишая всяких тормозов? И почему мы так часто готовы отказаться от воздаяния по справедливости, готовы простить обидчика, попустить беззаконию, лишь бы уйти от мимолётных переживаний, беспокойства, зная, что потом будем об этом сожалеть?
Он ещё раз взглянул на старшего сержанта. Тяжело, чертовски тяжело, почти невозможно поверить. Так может, это не Колкер? Или же Колкер, но — другой?
Чепуха. Мы привыкли к мысли, что убийцу, садиста, социопата должно что-то выдавать. Нас учат этому сказки и романтические истории о прекрасных героях и злых горбунах. Порочные морщины, жестокосердное лицо, взгляд дикого зверя, маслянистый блеск неправильной похоти в зрачках… Но какое же это всё дерьмо. Полнейшее, абсолютное, нежизнеспособное дерьмо. Будь это так, полиция не сбивалась бы с ног, не казнила невинных, не искала маньяков годами. Однажды мне показали фото. Фото молодой девушки. Фото ангела. Прелестная, влюбляющая в себя улыбка, нежные ручки, любопытный вздёрнутый носик. И полный светлой будущности лучезарный взгляд серых глаз. Таких же, как у Клары. О, в эту девушку определённо можно было влюбиться с первого взгляда. Знаешь, Марк, кто это? Убийца. Да-да, убийца. Завалила двух взрослых мужиков. Не ядом, не пулей, даже не ножом, а вот этими вот нежными ручками да подручным барахлом…
Ясные глаза, светлые пушистые волосы, благородные черты. И никакой лжи, ни капли двуличия во взгляде. Он тоже похож на ангела, этот Колкер, подумал полковник.
— За проявленное мужество…
Старик умер в тот же день — сердце не выдержало. А вчера на подступах к лагерю пристрелили и жениха той девушки. Тот мчался на лошади во весь опор, не обращая внимания ни на что, одержимый местью, не зная имён, ища смерти. Глупец, достойный восхищения. Свидетелей, кроме младших сержантов, не осталось. Мстить некому, как и некому получать сатисфакции из третьих рук. Так что же… ничего и не было? Но тогда кому он пытается помочь — он, не верящий ни в Бога, ни в карму, ни в загробную жизнь, ни во вселенскую справедливость?
— Служу Союзу!..
Наконец, в коробке осталась последняя медаль. Полковник поднёс бумагу к глазам, с раздражением наблюдая, как дрожит его рука.
— За проявленное мужество и стойкость перед лицом врага при взятии высоты 4323 наградить старшего сержанта Колкера К.П. медалью «За отвагу» высшей степени.
А если бы один человек убил всё человечество — стоило ли бы за это убить и его?
Чёрт бы побрал эти пальцы, думал он, доставая медаль из коробки, поднесённой ему Хадиком, и неуклюже крепя её у Колкера на груди. Чёрт бы побрал эти мысли. Засунь их себе в задницу, полкан.
Колкер выпрямился и поднёс руку к виску.
— Служу Со…
Договорить он не успел. Носок армейского ботинка с металлической вставкой врезался ему между ног.
Колкер охнул и перестал дышать, согнувшись и зажимая руками причинное место. Глаза его вылезли из орбит, рот раскрылся. Казалось, удивление перевесило боль. Он смог поднять голову и посмотреть в глаза полковнику. За что, спрашивал этот взгляд. За что?
И вопрос этот был искренним.
Полковник почувствовал, как вокруг них сгустилось кольцо тишины. И тогда он пнул ещё раз, прямо по лицу.
Колкер упал навзничь. Полковник подошёл к нему и продолжил избиение. Он пинал одной и той же ногой, вовсе не применяя рук, методично обходя лежавшего и нанося удары по незащищённым местам. Пнул в живот, с силой врезал под рёбра. Едва Колкер схватывался за повреждённый участок, полковник тут же находил следующую цель. И бил, бил — не чувствуя ни злобы, ни остервенения, ни наслаждения. Бил в полную силу, но так же спокойно и флегматично, как до этого раздавал награды. Или окучивал грядки. Колкер корчился и извивался, хныкал, плакал, пытаясь что-то сказать — и не понимая, что этой ноге, этому ботинку не нужны ни слёзы, ни слова, и что закончить начатое не в его власти, что он просто предмет, мясо, труп, с которым можно делать всё, что угодно.
Кто-то подошёл к полковнику, попытался оттеснить, но, встретив его взгляд, тут же отпрянул.
Удары продолжились. Теперь полковник старался добраться до того же самого места, куда нанёс первый удар, и поэтому отвлекал Колкера пинками в голову. Но тот, защищаясь одной рукой, неизменно прикрывал другой промежность, прижав вдобавок колени к животу. В конце концов, полковнику это надоело. Он схватил уже обессилевшего старшего сержанта за запястья, поднял его тело как можно выше и, наконец, с ощущением, похожим на счастье, достиг своей цели, почувствовав, как носок ботинка провалился в какое-то непонятное, не свойственное нормальной анатомии углубление. Словно его жертва была уже не того пола, что несколько минут назад.
Колкер потерял сознание.
Полковник бросил бесчувственное тело. Вокруг всё ещё стояла тишина, в которой слышалось лишь его тяжёлое дыхание. Лёгкие его болели от напряжения, глотая воздух. Он бросил взгляд в одну сторону, в другую. Люди вокруг, его подчинённые, вооружённые и опытные, прошедшие с ним множество боевых операций, новички и старики, и даже знакомые и приятели, с кем он шутил и вёл ночные задушевные разговоры, — все шарахались от каждого поворота его головы.
Они думают, что я сошёл с ума, подумал он. Они в самом деле думают именно это.
Он сунул всё ещё дрожащую руку за пазуху. Другой внутренний карман. Ордер.
— Поместить старшего сержанта Колкера под стражу.