"Всякий раз, когда их кожа сготовится, мы заменим её другой кожей..."
Автор: Ричард ДесфрейОн не сказал Кларе, что взятие Ташладака было делом рук совсем не тех, с кем они привыкли иметь дело.
Правда состояла в том, что в рядах полевых командиров Юга из-за череды военных неудач уже давно началось брожение, грозившее вылиться в смену лидера и приход к власти ещё более радикализированного крыла оппозиции. Назревал раскол. Галиба аль-Наджиба отнюдь не радовала перспектива последовать в небытие вслед за двумя своими предшественниками, но волновало его не только это. Подобная смена настроений поставила бы крест на планах повстанцев воспользоваться дальнейшей поддержкой со стороны СДГ. Молчаливое принятие насилия и чудовищных казней в отношении местных жителей встретило бы жёсткое осуждение мирового сообщества и протесты самих граждан Свободного Демократического Государства. Выиграть здесь, при этом поссорившись со всем миром, означало глобальное поражение. На такое они бы никогда не пошли.
Отличаясь исключительным рационализмом, Галиб понимал, что религиозные войны ушли в далёкое прошлое, и, даже взрываясь обличительными речами, чтобы до поры до времени находить отклик в среде радикалов, он усиленно размышлял, когда и как было бы от них удобнее избавиться. Момент этот приближался по мере того, как нужда в дополнительной живой силе отступала, компенсируясь достоинствами поставленной техники. Но уничтожить зло, не пролив крови, было невыполнимой задачей. Чтобы поймать убийцу за руку, нужна была невинная жертва. Убийцу же следовало убедить в том, что он делает правое дело.
Поэтому Галиб, вероятно, внутренне торжествовал, когда на очередной тайной сходке в Дабалтинском ущелье сами мясники предложили ему захват Ташладака. Он слушал их и кивал, а они смотрели куда-то вниз, на карту, на чётки, на собственные ногти, но только не ему в глаза. Маслянистые глаза трусов, сидящих на опии. И он понимал, что они сорвутся, показав своё истинное лицо. Этот город вызывал в них ярую злобу, потому что принадлежал им ранее, но без боя сдался Северу. И тогда он произвёл расчёт, сопоставил силы. Что ж, самый подходящий вариант. Со стороны СДГ возражений точно не последует. Оставалась лишь проблема вагонетки.
Она посещала здесь всех командиров по обе стороны фронта. Каждый день, каждый час.
Подобно полковнику, Галиб думал о вверенных ему людях, вот только под ними он разумел не отдельное боевое соединение и даже не всех бойцов, примкнувших к Сопротивлению под его речи и лозунги, а каждого человека, рождённого под солнцем его многострадальной родины. И в этом отношении он был столь же одинок, как и его гораздо менее известный противник. Остальным хотелось лишь победы, здесь и сейчас, захвата ресурсов и перспективы стать значимой фигурой в когорте политических сил будущего режима. Что это будет за будущее — это их мало беспокоило. Они даже не делали попыток в него заглянуть, и эта слепота вела их к скорой смерти через взрыв во время беспечной поездки на джипе или пулю в затылок на пороге собственного дома. Галиб же получил хорошее образование, история войн и революций пустила в его уме глубокие корни, и потому он мог делать прогноз. Его омрачала перспектива увидеть страну искусственно расколотой на долгие годы, быть может, навсегда, подобно Германии или Корее. В глубине души, в тех дебрях, которые отрицает собственное «я», он даже был готов отдать эту землю Северу, всю целиком — в обмен на мир и устойчивое развитие. Но менять сторону конфликта было уже поздно.
Решение было принято. Пойдя на сделку с совестью, он заранее помолился о душах тех, кого был вынужден бросить на алтарь единства нации. «Всякий раз, когда их кожа сготовится, мы заменим её другой кожей, чтобы они вкусили мучения». Что ж, думал он, если мне суждено гореть в аду вместе с теми, кто несёт это зло, да будет так.
После того, как основные силы южан заняли Ташладак, чтобы надолго в нём обосноваться, был произведён быстрый полевой суд. Шоковая терапия — вот чего добивался Галиб. Нужно было успеть сделать это до того, как всё забылось. До того, как учредители кошмара разбегутся или разберутся с ним самим. До того, как мысль о предательстве и об ответном возмездии посетит головы тех, кто останется в живых, буде таковые найдутся. Юридической базой его стал кисас. Око за око, террор за террор. Но одного лишь подкрепления священными текстами было недостаточно. Нужна была речь, которая поведёт их, словно полки, и обрушит на головы отверженных, которые ещё вчера казались братьями, — речь пламенная и уничтожительная. И он выступил с этой речью, лучшей из всех, что он когда-либо произносил, искусно придав ей вид экспромта, хотя она и была отполирована до блеска ещё за месяцы до трагедии. Эту речь множество раз слышали звёздные ночи в прохладном воздухе гор, но людям её было суждено услышать лишь единожды. И они слушали её, затаив дыхание, молча и в благоговении, с изумлением наблюдая перемены в самих себе и в нём — льве, который снова стал львом, разорвав в клочья стаю гиен.
Убийцы и насильники, потрошители и изверги, все те, кто ещё вчера верил, что их победа — предзнаменование другой, гораздо более крупной, — болтались теперь на виселицах, и в застывших навсегда лицах их можно было прочесть недоумение: как же так получилось? Цепи, оковы и пламя. Никто их не поддержал, никто не заступился.
Ибо «если же кто-либо убьет верующего преднамеренно, то возмездием ему будет Геенна, в которой он пребудет вечно».