Настоящие писатели после сорока ничего не читают
Автор: Ричард Десфрей— Уфф…
Эд Верниссон тяжело опускается на диван справа от полковника. В руке его бутылка коньяка.
— Кажется, я достаточно надрался, чтобы теперь побеседовать с вами.
Шустер непонимающе смотрит на него.
— О чём?
— Да хоть о чём. Не игнорировать ведь нам друг друга всю дорогу, а?
— Пожалуй. Хотя я и представить не могу, что мы можем обсудить. Вы, как я понимаю, любите подискутировать, а у меня, знаете ли…
— Да-да-да. Голова. Доктор мне рассказал. И о том, что с вами случилось ранее. А я всё думал: Шустер, Шустер… где же мне встречалась эта фамилия? А потом вспомнил: в военных сводках. А потом ещё раз — в полицейских.
Шустер молчит, ожидая обычных в таких случаях слов. Но их не следует.
— М-да… — Эд откидывается на спинку дивана и делает задумчивый глоток. — Вообще, с военными у меня никогда разговор особо не клеился. Даже в мирное время. Вернутся из армии и начинают разглагольствовать, что, мол, вот это и была школа жизни: «да ты бы там сломался», «да ты бы плакал и к мамочке просился»… Герои, тоже мне. Пытаются сами себя убедить, что не зря профукали три года. Воспитали в себе реакцию и дисциплину настолько, что теперь всю остальную жизнь можно отдыхать и халатничать. Будто все кругом им по гроб жизни обязаны за абсурдные приказы и недоваренную кашу. То же самое — тюрьма. Отсидят и лезут повсюду со своими ущербными «понятиями», ни себе, ни другим прохода не дают. Все огрызки ума на это тратят. Превозносят «волю», а в самих себе кутузку таскают. Как бы не оступиться да лишнего не сболтнуть. Жалкие, совершенно жалкие существа, не люди даже — мусор от биологии.
— Вам и с зеками приходилось дела иметь?
— Ну а как же? Кто это там сказал: половина страны сидит, половина — охраняет?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. Вот память-то… А кто воевал — с теми вообще туши свет. Эти всех остальных и за людей-то не считают. Дескать, только они знают правду жизни, а другие — так, сосунки. Перхоть никчёмная.
— Так вас что же… раздражают люди с богатым жизненным опытом?
— Богатым? Опытом?
Верниссон делает попытку рассмеяться, но получается фальшиво.
— Ох, полковник… Кажется, вы пребываете во всеобщем заблуждении, что разные там страдания и тяготы добавляют к копилке познания больше, чем что-либо другое.
— Но ведь не будете же вы равнять, допустим, солдата и маменькиного сынка, который до тридцати лет из дома не вылезал.
— Буду. Буду! Вопреки расхожему мнению, опыт не накапливается, а всего лишь замещается. Если этот маменькин сынок пойдёт на войну, он забудет, что значит быть маменькиным сынком. Этот опыт будет утерян. Да и что такое этот ваш жизненный опыт? Сидя в четырёх стенах можно многое узнать о трещинах в потолке, а потом ещё понавыковыривать из этих трещин всякого. И ничем-то этот опыт от сидения в окопах не будет принципиально отличаться. И тот, и другой найдут своего любителя. Все мы чего-то выковыриваем-выковыриваем, а что — сами не понимаем.
— А кто же тогда, по-вашему, самый умудрённый? Уж не ваш ли брат писатель? Ведь чтобы что-то хорошо написать — надо многое прочесть. А чтение книг, как некоторые утверждают, это такой способ прожить сотни чужих жизней.
Эд болезненно смеётся.
— Боже упаси… Брат писатель? Да ни один писатель другому не брат и не друг. Ни в одной профессии нет такой жгучей и одновременно мелочной ненависти к коллегам по цеху. Даже к мёртвым — за то, что успели сделать то, что ты сам хотел. А это само по себе не тянет на жизненную мудрость, не находите?
Он закуривает, шумно затягивается и внезапно хватается за левую щёку.
— Чёрт, зуб заболел… Так вот, я не исключение. Ненавижу я писателей. Все они фантасты, все — лжецы. Накачаются дешёвым портвейном и корчат из себя великих страдальцев. Бедненькие. Знаю я их паскудную натуру, до самой кости знаю. Потому что сам такой. Человек подыхать будет, а мы — сидеть и записывать, какого цвета у него пятна на коже да какие звуки издаёт хлюпающая в горле мокрота. А что он там думает, какова мысль его последняя — это мы сами решим, нам сподручнее. Откровения, понимание жизни… Наши откровения — скабрезные анекдоты, муть со дна стакана. А кто-то грибов нажрётся или кислоты. И тоже проповедует, пытается нам что-то втолковать, чего мы не знаем. Ну правильно, не знаем. А зачем нам знать чужие сны?
— Да уж. Тяжело, наверное, так жить. Без веры даже в собственное призвание.
Но Эд не слышит. Помолчав, он вдруг разворачивается к полковнику всем телом и, понизив голос, почти шепчет:
— Главная проблема ведь в чём… В силенциуме. В вытеснении, воровстве правды красотой. Перо коснулось бумаги — ложь. Сказал что-то — снова ложь. Но ведь прежде чем ты написал или сказал — ты эту мысль оформил. А оформить — уже приукрасить. А значит если и есть истина, то она неописуема…
Их беседу прерывают — к полковнику подходит Баста и, глядя ему прямо в глаза, громко тявкает. Шустер нарочно делает вид, что ничего не замечает, но, в конце концов, сдаётся и улыбается собаке. Та радостно виляет хвостом.
Эд, внимательно смотрящий на Басту, осушает бутылку и говорит:
— Кажется, только эта старая псина на этом чёртовом корабле чувствует себя прекрасно. Интересно, правда? И да, о книгах: настоящие писатели после сорока ничего не читают. А особо талантливые — и после тридцати.