Про ИИ

Дневник Ийона Тихого

Повесть о том, как я нечаянно открыл Землю-2 (или всё-таки Землю-1?)

Глава первая, в которой двигатель подводит, а гравитация — нет

День 347-й моего бесконечного странствия по спиралям Галактики.

Случилось нечто… как бы это помягче… абсолютно невменяемое.

Начну по порядку, ибо профессор Тарантога всегда утверждал, что порядок — это последнее, что отличает нас от андроидов третьего поколения. А я, в отличие от некоторых своих коллег, к андроидам себя не причисляю, даже в плохом настроении.

Итак, моя «Кометка» — красавица, гордость и главная боль моей жизни — обычно вела себя как примерная жена космонавта: молчала, когда надо, гудела, когда положено, и никогда не задавала глупых вопросов вроде «А не слишком ли быстро мы входим в атмосферу?». Но в тот злополучный день она вдруг захлебнулась выхлопом.

Представьте себе звук, который издает больной морж, если его попросить спеть арию из «Травиаты». А теперь умножьте это на десять и добавьте джазовую импровизацию на барабанах из кухонной посуды. Вот так «Кометка» прощалась с жизнью.

— Ну что ты, девочка, — пробормотал я, машинально поглаживая панель управления. — Ну нельзя же так. Мы же с тобой через туманность Андромеды прошли как по маслу! Ты тогда даже не чихнула, когда нас астероидным дождем поливало!

«Кометка» ответила протяжным стоном и плюнулась искрами из третьего реактора.

Я не паникер. Человек, который однажды выжил на планете, где время шло задом наперед (и его дважды арестовала собственная юность), умеет сохранять хладнокровие. Но когда корабль начинает трясти так, что зубы выбивают дробь на языке, а навигатор показывает одновременно три разных курса — тут и святой задумается.

— Есть планета, — пискнул бортовой компьютер голосом моей тетушки Гедвиги. — Кислородная атмосфера, гравитация в пределах нормы, поверхность… гм…

— Что «гм»? — спросил я, вжимаясь в кресло.

— Поверхность выглядит… банально.

Это слово меня насторожило больше, чем любой другой диагноз. Компьютер моей тетушки никогда не употреблял прилагательных, не согласовав их предварительно с базой данных художественных эпитетов. Если он сказал «банально» — значит, там действительно что-то странное.

Я выключил автопилот (который к тому моменту уже предлагал капитуляцию перед неизбежным и советовал написать завещание) и взял штурвал в свои руки. Точнее, в свои руки я взял то, что осталось от штурвала, — пластиковое кольцо с торчащими проводами.

— Держись, тетушка Гедвига! — крикнул я почему-то компьютеру.

— Я не тетушка Гедвига, — обиженно ответил компьютер. — Я бортовой информатор марки «Рио-Рита», модель 7. И если вы сейчас же не выровняете курс, я запишу жалобу в ваш личный файл.

Планета росла в иллюминаторе со скоростью, которую физики называют «неприличной». Сначала я увидел облака — обычные, белые, пушистые, как барашки на одеяле моей бабушки. Потом проступили пятна синего и зеленого. А потом…

Потом я разглядел детали, и мои руки сами собой опустились на подлокотники.

Трава.

Обычная, зеленая, чуть пожухлая по краям трава. Такая, знаете, сентябрьская, когда лето уже кончилось, а осень еще не решила, стоит ли ей приходить. И деревья. И дороги. И даже какие-то серые пятна, подозрительно похожие на города.

— Тетушка, — прошептал я. — Это же Земля.

— Я не тетушка, — напомнил компьютер. — И это не Земля. Согласно последним данным, Земля находится в секторе Ориона, а мы — в рукаве Персея. Расстояние между нами составляет примерно… вы не поверите… двести пятьдесят тысяч световых лет.

— Тогда что это?

— Это, — компьютер сделал паузу, видимо для драматического эффекта, — я пока не знаю. Но банальность его поверхности не вызывает сомнений.

«Кометка» вошла в атмосферу с таким звуком, будто кто-то огромный провел ногтем по небу. Я зажмурился, вцепился в остатки штурвала и приготовился к худшему. Худшее, как водится, не наступило — вместо этого наступило мягкое, почти невесомое приземление, да такое бережное, что даже чашка с недопитым кофе на панели не опрокинулась.

— Мы… мы сели? — спросил я, открывая один глаз.

— Мы приземлились, — поправил компьютер. — Сели обычно в лужу. А мы — на твердую поверхность, степень наклона — два градуса, ветер — слабый, запахи — разнообразные.

Я принюхался. Сквозь фильтры аварийной вентиляции пробивался воздух. И пахло в нем…

— Бензин, — сказал я вслух. — И… доширак. И еще что-то жареное.

— Идентифицирую: картофель фри, — добавил компьютер. — И дешевый табак.

Я отстегнул ремни, нашарил скафандр (на всякий случай — вдруг атмосфера окажется ядовитой, несмотря на обещания), но потом махнул рукой. Если уж смерть от бензиново-доширачных испарений — что ж, есть способы и хуже.

Люк открылся со вздохом, будто «Кометка» наконец выдохнула после долгого путешествия. Я спустился по трапу и ступил на поверхность.

Трава хрустела под ногами по-настоящему. Не синтетически, не голографически — натурально хрустела, как хрустят пожухлые травинки, когда по ним проходят в ботинках. Я нагнулся, потрогал, понюхал. Трава пахла травой. Никакого обмана.

Вдалеке виднелись дома. Серые, панельные, с одинаковыми балконами, на которых сушилось разноцветное белье. Между домами бегали машины — обычные, земные машины, с бензиновыми двигателями и притертыми тормозами. Где-то лаяла собака. Где-то играла музыка — та самая, которую крутят в супермаркетах, чтобы покупатели быстрее брали товар и уходили.

— Нет, — сказал я себе. — Нет, нет и нет. Я сплю. Я все еще в корабле, и мне снится галлюцинация на почве нехватки витамина D.

Я ущипнул себя за руку. Больно.

— Значит, не сплю, — констатировал я. — Тогда у меня два варианта: либо я сошел с ума, либо вселенная сошла с ума. И честно говоря, я ставлю на второй.

Глава вторая, в которой город оказывается Вроцлавом, а Вроцлав — не Вроцлавом

Я решил действовать методом, который профессор Тарантога называл «научное тыканье», а я предпочитаю именовать «эмпирическим любопытством». То есть я пошел туда, куда вели ноги, и стал смотреть, что из этого выйдет.

Город на горизонте приближался с каждой минутой. И чем ближе я подходил, тем больше у меня возникало ощущение, что я не в другом рукаве Галактики, а в родном Вроцлаве, откуда улетел… ну, неважно, сколько времени назад. Важно, что это был именно он — те же серые панельки, те же клены во дворах, та же табличка «Осторожно, злая собака» на заборе. Даже запах стоял тот же: смесь выхлопных газов, жареных пирожков и осенней сырости.

Я зашел во двор, где должна была быть моя старая школа. Школа была на месте. Только вывеска изменилась — теперь она называлась не «Лицей имени Миколая Коперника», а «Академия межзвездных путешествий имени Ийона Тихого».

Я остановился как вкопанный.

— Это уже не смешно, — сказал я пустоте.

— А кто смеется? — спросил прохожий, проходивший мимо с пакетом молока. — Вы к кому?

— К себе, — честно ответил я.

Прохожий посмотрел на меня как на человека, который явно не в себе, ускорил шаг и исчез за ближайшим углом.

Я пошел дальше. Мимо магазина «Жилбыттехника», мимо ларька с шаурмой, мимо остановки, где висело расписание автобусов. На остановке сидела старушка с авоськой. Я остановился.

— Извините, — сказал я. — Как называется этот город?

Старушка подозрительно на меня посмотрела. Я вдруг понял, что выгляжу, мягко говоря, не по-местному: космический комбинезон с нашивками, шлем под мышкой, на поясе — лазерный резак и транслятор мыслей.

— Ты что, с луны свалился? — спросила старушка.

— Почти, — признался я. — С Андромеды.

Старушка покрутила пальцем у виска, встала и ушла, не прощаясь. Авоська при этом жалобно звякнула пустыми банками.

Я двинулся дальше. У киоска «Союзпечать» остановился и купил газету. Денег у меня, разумеется, не было, но я использовал старый трюк — протянул продавцу кредитку Галактического банка, которая обычно вызывает у местных такой ступор, что они отдают товар просто чтобы избавиться от странного клиента. На этот раз трюк не сработал — продавец оказался андроидом.

— Оплата не прошла, — сказал андроид голосом без интонаций. — Пожалуйста, воспользуйтесь местной валютой.

— А какая у вас местная валюта?

— Злотый.

— Как в Польше?

Андроид задумался — видимо, перебирал варианты ответа в базе данных.

— В какой Польше? — переспросил он наконец.

— Ну… на Земле.

— А что такое Земля?

Я понял, что разговор заходит в тупик. Взял газету, оставил в качестве оплаты значок с эмблемой Союза Космонавтов Галактики (андроид не возражал, потому что не был запрограммирован на реакцию на значки) и отошел в сторону.

Газета называлась «Вроцлавский курьер». Дата на первой полосе — 12 сентября. Заголовок: «Выборы в Сенат: скандал с пранкером-голограммой!».

Я перечитал заголовок три раза. Потом закрыл глаза и открыл снова. Заголовок никуда не делся.

Дело в том, что ровно неделю назад, перед самым отлетом, я читал в земном интернете точно такой же заголовок. Те же слова. Та же буква «ё» в слове «пранкером» (которую поставили назло граммар-наци). Даже шрифт был тот же — «Times New Roman», проклятие всех редакторов.

— Совпадение? — спросил я у воздуха.

Воздух не ответил. Воздух пах бензином и жареными пирожками.

Я сунул газету в карман и побрел дальше. Мне нужно было найти кафе, сесть, выпить что-нибудь горячее и спокойно все обдумать. А еще лучше — выпить что-нибудь холодное и крепкое, но в таких ситуациях я предпочитаю сохранять ясность ума. Как говорил мой дядя: «Пьяный космонавт — это просто человек в трусах, который упал с лестницы и думает, что совершил посадку на Венеру».

Кафе нашлось быстро — «У Збышека», с пластиковыми стульями на улице и полосатой маркизой. Я сел, подозвал официанта и заказал кофе. Официант, молодой парень в кепке с логотипом «NASA», посмотрел на меня с интересом.

— А вы откуда? — спросил он. — Актер? Косплей?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил я. — Скажите… вы не находите, что ваша планета… э-э-э… слегка повторяет сюжет Земли?

Официант хмыкнул, поправил кепку.

— О, вы тоже из тех теоретиков заговора? Вчера тут один тип кричал, что мы — голограмма в чьем-то квантовом процессоре. А позавчера дама утверждала, что наш президент — рептилоид с Сириуса. Выпейте кофе, гражданин, он у нас настоящий. Из зерен. Не из голограммы.

— А вы уверены, что зерна настоящие? — спросил я, пытаясь зайти с другой стороны.

— А вы уверены, что вы сами настоящий? — парировал официант и поставил передо мной чашку.

Я замолчал. Вопрос был, знаете ли, философский. И неудобный.

Кофе оказался отвратительным. Точно таким же, как в земных придорожных кафе. Я выпил его до дна — из принципа.

Глава третья, в которой я знакомлюсь с местной культурой и убеждаюсь в полной идентичности

После кафе я решил провести настоящее научное исследование. Для этого, как известно, нужны три вещи: любопытство, блокнот и полное отсутствие страха показаться идиотом. С первыми двумя у меня было все в порядке, третье я выработал за годы путешествий.

Я составил список пунктов для проверки:

1. Язык. Говорят ли здесь на том же польском?      Или это какой-то параллельный диалект?
2. Технологии. Есть ли смартфоны, интернет,      телевидение?
3. Политика. Те же ли президенты, те же ли      скандалы?
4. Культура. Те же ли песни, фильмы, мемы?
5. Еда. Те же ли блюда? Вкус тот же?
6. Люди. Те же ли? Или хотя бы похожие?

С первым пунктом я разобрался быстро. Я заговорил с прохожими — на чистом польском, языке моего детства. Они отвечали на таком же чистом польском, только с легким акцентом, который я не мог идентифицировать. Не русский, не украинский, не немецкий. Свой, местный.

— Откуда вы родом? — спросил меня один старик, когда я сказал, что меня зовут Ийон Тихий.

— Из Вроцлава, — ответил я наугад.

— Из какого Вроцлава? — удивился старик. — У нас тут тоже Вроцлав. Один на всю планету.

— А планета как называется?

Старик пожал плечами.

— А зачем ей название? Просто планета. Ну, Земля, если хотите. Все так говорят.

— Земля? — переспросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Вы уверены?

— А какая разница, — старик махнул рукой. — Была бы где переночевать и что выпить.

Второй пункт — технологии. Я зашел в магазин электроники. Там лежали смартфоны знакомых марок — «Самсунг», «Сяоми», даже «Нокиа» (кто бы мог подумать, они еще существуют!). Включил один — рабочий стол андроид, приложения те же, иконки те же. Я зашел в интернет — страница загрузилась с привычной задержкой. Новости — те же. Соцсети — те же. Даже реклама биодобавок для потенции — та же самая, с тем же мужиком в красных плавках.

Я вышел из магазина, чувствуя легкую тошноту. Не от рекламы — от осознания.

Третий пункт — политика. Я включил телевизор в витрине. По всем каналам показывали предвыборную гонку. Кандидаты те же? Я пригляделся. Нет, лица были другими. Но высказывания — теми же. Один обещал построить стену на границе с… с кем? С соседней планетой? Второй кричал о коррупции и требовал импичмента. Третий улыбался в камеру и говорил, что «все будет хорошо, если мы объединимся». Четвертый, самый отвратительный, вообще не говорил ничего — просто показывал на оппонента пальцем, и толпа орала.

— Те же яйца, только в профиль, — пробормотал я, отходя от витрины.

Четвертый пункт — культура. Здесь меня ждал настоящий шок. Я зашел в музыкальный магазин (да, они еще существовали, эти анахронизмы) и попросил включить что-нибудь популярное. Продавец — девица с розовыми волосами и кольцом в носу — нажала кнопку, и из динамиков полилось:

«All I want for Christmas is youuuuu…»

— Это же Мэрайя Кэри! — воскликнул я. — Она что, здесь тоже существует?

— Кто? — не поняла девица. — Это ремикс на старую песню нашего местного исполнителя, который перепел старую песню другого местного исполнителя. А вы откуда знаете оригинал?

— Я… я слышал ее на Земле.

— Так это она и есть, — девица пожала плечами. — Мы все на Земле живем.

Я хотел возразить, что мы находимся в другом рукаве Галактики, но понял, что это прозвучит так же убедительно, как заявление о том, что я — король Англии, просто забыл корону в химчистке.

Пункт пятый — еда. Я зашел в молочный бар. Заказал «Журек» (суп на закваске), картофельные клецки и компот. Вкус был… тот же. Абсолютно. Та же кислинка в супе, та же пресность клецок, тот же привкус сухофруктов в компоте. Даже ложка была той же формы — слегка погнутая на черенке, как будто кто-то пытался ею открыть консервную банку.

Я заплатил (монетами, которые нашел в кармане комбинезона — откуда они там взялись, ума не приложу) и вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Город готовился к ночи: зажигались фонари, закрывались магазины, из окон доносились звуки телевизоров и семейных ссор.

Пункт шестой — люди. Я сел в парке на скамейку у памятника. Памятник изображал человека с поднятой рукой. В одной руке он держал… USB-накопитель? Я присмотрелся. Да, точно. Вместо меча или свитка — флешка. На постаменте было написано: «Изобретателю локальной сети — благодарные потомки».

Я не знал, смеяться мне или плакать.

— Итак, — сказал я вслух, достав блокнот. — Резюме: планета копирует Землю во всем, кроме мелких деталей. Вместо Колумба — изобретатель локальной сети. Вместо «Битлз» — местные ребята, которые выглядят и звучат как «Битлз», но называются, допустим, «Жуки». Вместо Путина — какой-то другой суровый мужик с похожей биографией. Все то же самое, но чуть-чуть иначе.

Я записал это в блокноте и почувствовал, что нахожусь на грани великого открытия. Или на грани безумия. Чаще всего эти две вещи неразличимы, как близнецы.

Глава четвертая, в которой я пытаюсь найти различия и нахожу только сходства

На следующее утро я проснулся в мотеле на окраине города. Номер стоил дешево, пахло сыростью и старыми сигаретами, а из крана текла ржавая вода. В точности как в мотелях на Земле.

Я умылся, оделся (пришлось купить местную одежду в секонд-хенде — синие джинсы и куртку с надписью «I love NY», хотя я никогда не был в Нью-Йорке и не собирался), и отправился на поиски истины.

Истина, как водится, пряталась в мелочах.

Я решил провести день, методично фиксируя все, что отличается от «настоящей» Земли. Или от «моей» Земли. Или от той Земли, которую я считал единственной. Назовем ее для удобства Земля-Альфа. А эту — Земля-Бета. Или наоборот.

Итак, различия:

Различие первое (и, как выяснилось, единственное в своем роде): Здесь не было Польши в моем понимании. Было некое государство, которое занимало ту же территорию, имело ту же историю (почти), те же города, те же реки, даже тех же поэтов, но называлось иначе. Как именно — я так и не понял. Местные называли его просто «страна». Когда я спрашивал «какая страна?», они смотрели на меня как на идиота.

— Ну, страна, — говорили они. — Обычная. Со столицей, президентом и сборной по футболу.

— А как она называется?

— А зачем ей название? Она одна.

Это был первый звоночек. На Земле-Альфе стран было много. Здесь — одна. Одна на всю планету. Границы были, но они разделяли не государства, а регионы. Вроде штатов или воеводств. И никаких паспортов, никаких виз, никаких таможен. Просто планета, на которой все считали себя одним народом.

— И как вы не перессоритесь? — спросил я у бармена в местной забегаловке.

— А мы ссоримся, — ответил бармен. — Постоянно. Но из-за пустяков — кто кого в футбол обыграл, у кого пиво вкуснее, у кого девки красивее. А чтобы воевать — это глупо. Все же свои.

Я задумался. На Земле-Альфе люди убивали друг друга за флаг, за язык, за то, что сосед молится не тому богу. А здесь… здесь не было «чужих». Были только «свои, но немного странные».

Это было одновременно и прекрасно, и тревожно. Прекрасно — потому что мир. Тревожно — потому что я не верил в идеальный мир. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Различие второе: Здесь не было религии. Во всяком случае, в привычном понимании. Храмы стояли, иконы висели, священники ходили в рясах. Но когда я зашел в такой храм и спросил, во что они верят, священник ответил:

— В то, что после смерти ничего нет.

— То есть вы атеисты?

— Нет, — священник покачал головой. — Атеисты верят, что бога нет. А мы знаем, что его нет. Это разные вещи.

Я попытался уточнить:

— И зачем же тогда храмы? Молитвы? Обряды?

— А зачем тебе завтрак? — спросил священник. — Тело просит еды, душа — порядка. Обряды — это зарядка для души. Полезно, но не обязательно. А бога нет, это точно. Мы проверяли.

— Как проверяли?

— Запускали ракету в стратосферу. Не нашли. И в термосфере не нашли. А дальше — вакуум. Какой там бог?

Я вышел из храма в полной прострации. Религия без бога — это как… ну, как футбол без мяча. Или как любовь без секса. В принципе возможно, но зачем?

Различие третье: Здесь не было денег. То есть бумажки и монеты были, и ими расплачивались, но… как бы это объяснить… никто не гнался за ними. Богатые и бедные существовали, но разрыв между ними был не таким чудовищным, как на Земле-Альфе. Почему? Потому что здесь не было кредитов. Вообще. Никто никому не должен был денег. Если у тебя нет — ты идешь и работаешь. Если не хочешь работать — ты идешь в лес, строишь шалаш и питаешься ягодами. Но чтобы брать в долг — нет, это считалось неприличным. Как ковыряться в носу на публике.

— А как же ипотека? — спросил я у риелтора.

— А что это? — переспросил риелтор.

— Ну, ты берешь у банка деньги на квартиру, а потом много лет отдаешь с процентами.

Риелтор побледнел.

— Вы больной человек, — сказал он и перекрестился. — Проценты? За что? За воздух? Бог с вами.

— Бога нет, — напомнил я.

— Точно, — риелтор успокоился. — Тогда просто — вы больной человек.

Различие четвертое, самое странное: Здесь не было смерти. Вернее, она была, но к ней относились иначе. Старики, когда чувствовали, что их время пришло, просто… уходили. Не умирали — уходили. Собирали рюкзак, прощались с родными и шли в специальные места — «сады покоя». Там они садились под дерево, закрывали глаза и больше не просыпались.

— А как же болезни? — спросил я у врача. — Аварии? Убийства?

— Болезни лечим, — ответил врач. — Аварии случаются, но редко. А убийств у нас нет.

— Совсем?

— Совсем. Зачем убивать? Если кто-то тебя бесит — можно уйти в другой город. Планета большая. Или можно поговорить. Или можно послать его куда подальше. Но чтобы нож в живот — это… это как-то по-животному. Мы же люди.

Я хотел возразить, что на Земле-Альфе люди тоже считали себя людьми, но при этом резали друг друга за место в очереди за колбасой. Но промолчал. Потому что понял: этот мир, Земля-Бета, была лучше. Чище. Добрее. И это меня пугало больше всего.

Потому что если этот мир — копия, то почему копия получилась лучше оригинала? Или, может быть, оригиналом была она, а моя Земля — бракованной партией?

Глава пятая, в которой я встречаю себя и понимаю, что пора валить

Кульминация наступила на третий день.

Я сидел в том же парке, у того же памятника с USB-накопителем, и пил пиво (местное, «Жигулевское», которое здесь называлось «Галактическое» — маркетинг, ничего личного). Настроение было философское. Я размышлял о природе реальности, о копиях и оригиналах, и о том, не является ли моя жизнь просто чьим-то скучным романом, который пишет студент-заочник под псевдонимом «Станислав».

И тут я его увидел.

Он шел по аллее в мою сторону. Такой же рост, такая же походка — немного вразвалку, как у моряка, привыкшего к качающейся палубе. Та же куртка (только не «I love NY», а «I love NGC 4565» — спиральная галактика в созвездии Волосы Вероники). Те же ботинки. Тот же взгляд — рассеянный, как у человека, который одновременно смотрит на тебя и на звездную карту.

И лицо. Мое лицо.

Я замер с бутылкой у рта. Он тоже замер, увидев меня.

— О, — сказал он.

— О, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга, как две обезьяны, впервые увидевшие свое отражение. Только отражение было объемным и пило пиво.

— Ты… — начал он.

— Я, — подтвердил я.

— Это не галлюцинация? — спросил он.

— Проверь, — предложил я.

Он протянул руку и ущипнул меня за предплечье. Больно. Я скривился.

— Не галлюцинация, — констатировал он.

— А ты не мог ущипнуть себя? — спросил я с обидой.

— Зачем? У меня нет привычки причинять себе боль.

Мы сели на скамейку. Он заказал себе такое же пиво у проходившего мимо робота-официанта (да, здесь были и такие). Некоторое время мы молчали. Потом я сказал:

— Давай по порядку. Кто ты? Откуда? Зачем?

— Я Ийон Тихий, — ответил он. — Космонавт. Прилетел с планеты, которая называется… ну, ты знаешь.

— Земля? — спросил я.

— Если хочешь. Хотя местные называют ее иначе.

— Как?

— А никак. Просто «дом».

Я кивнул. Это совпадало с моими наблюдениями.

— И когда ты прилетел?

— Три дня назад. Мой корабль разбился. Двигатель захлебнулся выхлопом. Такая же «Кометка», как у тебя, я полагаю?

— Да, — сказал я. — И у тебя тоже бортовой компьютер с голосом тетушки Гедвиги?

— Нет, — он покачал головой. — У меня голос дяди Феликса. Он был алкоголиком, но очень любил астрономию.

Я задумался. Значит, различия все-таки были. Голос компьютера — мелочь, но показательная.

— И что ты думаешь об этом месте? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Думаю, что это параллельная реальность. Или копия. Или… — он замялся. — Или оригинал.

— Оригинал?

— А ты не думал? — он повернулся ко мне. — Может, это Земля-Альфа, а наша — копия? Может, мы живем в симуляции, а здесь — базовая реальность? Или наоборот? Или и там, и там симуляция? Или вообще нет никакой разницы?

Я хотел возразить, но не нашел аргументов. Потому что он был прав.

— Ты знаешь, — сказал я после долгой паузы. — Я тут провел три дня. Искал различия. Нашел несколько. Но чем больше искал, тем больше находил сходства. И в итоге понял одну вещь.

— Какую?

— А никакой разницы нет. Вообще. Даже если это копия — она идеальная. Даже если это оригинал — он ничем не лучше. Люди везде одинаковые. Пьют пиво, ругаются на пробки, смотрят дурацкие сериалы и мечтают о чем-то великом, но ничего для этого не делают. И там, и здесь.

Мой двойник грустно улыбнулся.

— Знаешь, я тоже это понял. Вчера. Сидел в баре, пил «Галактическое» и думал: а какая разница? Ну, есть две Земли. Ну, я на другой. Ну, и что? Гравитация та же, воздух тот же, даже проблемы те же. Если бы не навигатор, я бы никогда не заметил подмены.

— Но ты заметил?

— Я заметил, — он кивнул. — Потому что искал. А если не искать — разницы нет. Жизнь она и есть жизнь. Хоть на Земле, хоть на Земле-2. Все равно утром встаешь, чистишь зубы, ругаешься на погоду и идешь работать.

Мы допили пиво. Робот-официант убрал бутылки и спросил, не хотим ли мы добавки. Мы отказались.

— Что будешь делать? — спросил я у него.

— Чиню корабль. Уже нашел запчасти — здесь их делают, только называют по-другому. Через пару дней улечу.

— Куда?

— Домой. На нашу Землю. Ту, которую я считал единственной.

— А если она тоже копия?

— Какая разница? — он улыбнулся. — Дом есть дом.

Он встал, протянул руку. Я пожал ее. Рукопожатие было твердым, как у человека, который привык держать штурвал в любых условиях.

— Может, встретимся еще? — спросил я.

— Может, — он пожал плечами. — Вселенная большая. Но если нет — не расстраивайся. Ты же знаешь, где я живу.

— Во Вроцлаве?

— В том самом, — он подмигнул. — Который единственный.

И ушел. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом достал блокнот и записал:

«Встретил себя. Оказалось, что я не оригинал. Или оригинал. Или мы оба копии. Или никто. Важно другое: мы оба решили, что это не имеет значения. Значит, я либо мудрец, либо дурак. Скорее второе, потому что мудрец не стал бы записывать это в блокнот»

Глава шестая, в которой я чиню «Кометку» и обещаю себе больше никогда не чинить то, что не сломано

Утро четвертого дня я встретил в мастерской местного механика. Звали его Збышек, и он был точной копией моего кузена Збышека — тот же нос картошкой, те же руки в мазуте, та же привычка чесать затылок, когда думает.

— Ну, братан, — сказал Збышек, осмотрев двигатель «Кометки». — Ты где такие запчасти откопал? Это ж древность! У нас такие только в музее космонавтики стоят.

— Это не древность, — обиделся я. — Это модернизированная версия. Я сам ее собрал.

— И видно, — Збышек хмыкнул. — Собрал, как курица лапой. Вот тут у тебя контакт отошел, вот тут прокладка прогорела, а вот тут… — он ткнул пальцем во что-то черное и обугленное. — А вот тут у тебя вообще любовное письмо застряло.

— Какое письмо?

— Ну, не знаю. Стихи какие-то. «Я тебя никогда не забуду, моя Кометка». Твои, что ли?

Я покраснел. Признаваться, что я пишу стихи своему кораблю, было стыдно даже перед двойником.

— Ладно, — сказал я. — Починить можешь?

— Могу, — Збышек почесал затылок. — Но запчасти придется заказывать с… — он задумался. — С соседней планеты. Там у нас склад. Доставка три световых года.

— Три световых года?!

— Ну да. А что? Быстро, между прочим. Раньше за пять доставляли.

Я сел на ящик из-под инструментов и закрыл лицо руками. Три года ждать запчасти? Три года на этой планете, где все как на Земле, но чуть-чуть не так? Три года пить местное пиво, смотреть местные новости и ловить на себе любопытные взгляды прохожих, которые чувствуют, что я чужой, но не могут понять почему?

— Есть вариант быстрее, — добавил Збышек, видя мое отчаяние.

— Какой?

— Слетать туда самому. У моего соседа есть корабль. Старый, но надежный. Как раз позавчера вернулся из рейса. Может, подбросит.

— А сосед кто?

— Да обычный мужик. Фермер. Картошку выращивает и по вечерам в космос летает. Хобби у него такое.

Я вздохнул. Только на этой планете фермеры могли летать в космос за картошкой.

— Ладно, — сказал я. — Давай знакомиться с твоим соседом.

Соседом оказался пожилой мужчина с окладистой бородой, в соломенной шляпе и с лазерной отверткой в нагрудном кармане. Его корабль стоял в сарае, между трактором и сенокосилкой. Корабль был сделан из того же металла, что и земные ангары, и пахло от него сеном и навозом.

— Залезай, — сказал фермер. — Только ноги вытри.

Мы полетели. Полёт был… странным. Фермер вел корабль так, будто вездеход — неторопливо, с остановками на «перекуры» и с обязательным обсуждением погоды.

— А ты, смотрю, издалека, — сказал он, когда мы вышли на орбиту. — Акцент у тебя странный.

— У меня нет акцента, — возразил я.

— Есть, — фермер кивнул. — Как у робота. Слишком правильный. Наши так не говорят.

Я замолчал. Он был прав. Я говорил на польском, который выучил много лет назад, и за годы путешествий он стал слишком литературным, слишком правильным. Как речь диктора телевидения, а не живого человека.

— А ты вообще кто? — спросил фермер, когда мы приземлились на планету-склад (которая оказалась точной копией Луны, только с атмосферой и пальмами). — Шпион? Турист? Беженец?

— Космонавт, — ответил я. — Исследователь.

— Чего исследуешь?

— Вселенную.

Фермер хмыкнул.

— И много уже исследовал?

— Много, — признался я. — Но чем больше исследую, тем меньше понимаю.

— А ты не понимай, — посоветовал фермер. — Ты живи. Вселенная сама себя исследует. Через нас. Мы — ее глаза. Куда посмотрим — там и становится понятно.

Я хотел возразить, что это какой-то панпсихизм, недостойный серьезного ученого, но потом подумал: а с чего я взял, что я серьезный ученый? Я — человек, который пишет стихи своему кораблю. Какая уж тут серьезность.

Запчасти мы нашли быстро. Фермер знал склад как свои пять пальцев (потому что, как выяснилось, работал там сторожем по ночам). Я взял детали, расписался в накладной (имя — Ийон Тихий, цель — ремонт, подпись — закорючка) и мы полетели обратно.

На прощание фермер протянул мне мешок картошки.

— Держи, — сказал он. — Своя, с огорода. А то у вас там, в вашей Галактике, наверное, с витаминами плохо.

Я взял картошку. От нее пахло землей. Настоящей, живой землей. Такой же, как на Земле-Альфе. Или на Земле-Бете. Или везде, где есть жизнь.

— Спасибо, — сказал я.

— Летайте, — ответил фермер. — Только осторожно. А то разобьетесь — жалко будет. Хороший вы человек. Даже если акцент дурацкий.

Глава седьмая, в которой я взлетаю и снова ничего не понимаю

«Кометка» была готова к полету через два дня. Збышек сделал все, что мог, и даже немного больше — прикрутил к корпусу амулет от астероидов (в форме подковы) и написал на двигателе маркером «Не ссы, прорвемся!».

— Теперь полетит, — сказал он, вытирая руки ветошью. — Но если что — возвращайся. У нас тут ремонт недорогой.

— Обязательно, — соврал я.

Перед отлетом я обошел город. Прошелся по тем же улицам, зашел в тот же парк, купил ту же газету (новый номер, но заголовки те же — скандалы, выборы, пранкеры). Посидел в том же кафе, выпил тот же отвратительный кофе. Посмотрел на тех же людей — спешащих, озабоченных, но в глубине глаз — спокойных. Спокойных, какого не было на Земле-Альфе. Спокойных, какого я не видел нигде.

— Прощай, Земля-Бета, — сказал я тихо. — Или Земля-Альфа. Или просто Земля.

Никто не обернулся. Только старушка с авоськой, та самая, которой я задал глупый вопрос в первый день, покачала головой и пробормотала:

— Ийон Тихый… тоже мне, звездолетчик. А сам в своем городе заблудился.

Я вздрогнул.

— Вы меня знаете? — спросил я.

— А кто ж тебя не знает, — старушка усмехнулась. — Ты ж у нас знаменитость. Вон, академия твоим именем названа. И памятник тебе поставят, когда умрешь. Только не скоро еще, ты живучий.

— Но… я же не отсюда. Я с другой Земли.

— Другой не другой, — старушка махнула рукой. — А человек ты один. И проблемы у тебя одни. И мечты одни. А остальное — это так, антураж.

Она ушла, звоня авоськой. Я остался стоять, чувствуя себя героем пьесы, который только что узнал, что все это время играл не ту роль.

«Кометка» взлетела в полдень. Двигатель работал ровно, даже мурлыкал от удовольствия. Бортовой компьютер (тетушка Гедвига, вернувшаяся после ремонта) бодро рапортовала о параметрах.

— Курс проложен, — сказала она. — Сектор Ориона, Земля. Время в пути — около… вы не поверите…

— Что на этот раз?

— Время в пути — около трех минут.

— Трех минут? — я чуть не поперхнулся. — Как трех минут? Мы же за двести пятьдесят тысяч световых лет?

— А вот так, — компьютер хмыкнул голосом тетушки. — Пока вы тут ремонтировались, я пересчитала координаты. Мы находимся не в рукаве Персея. Мы в рукаве Ориона. Рядом с Землей.

— Как… но навигатор показывал…

— Навигатор был сломан. И не только навигатор. Половина систем работала в аварийном режиме. Вы, Ийон, вообще не должны были долететь до этой планеты. Чудо, что долетели.

Я молчал. Чудо. Опять чудо. В мире, где все копии, где все повторяется, где нет ни одного оригинального события — вдруг чудо.

— И что это за планета была? — спросил я. — Та, с которой мы взлетели?

— Согласно моим данным, — компьютер сделал паузу. — Никакой планеты там нет. Пустота. Вакуум. Только вы, я и наша галлюцинация.

— Галлюцинация?

— Ну да. Коллективная. Вы ее придумали, а я поддержала. Чтобы вам не скучно было.

Я посмотрел в иллюминатор. Там, где только что был Вроцлав с его панельками и доширачным запахом, теперь сияли звезды. Холодные, далекие, равнодушные. Никакой планеты. Никакой травы. Никакой старушки с авоськой.

— Тетушка, — сказал я тихо. — Это была не галлюцинация.

— Откуда вы знаете?

Я достал из кармана мешок картошки. Тот самый, который дал фермер. Картошка была настоящей — теплой, с комочками земли на кожуре.

— Вот откуда, — сказал я.

Компьютер замолчал. Я положил картошку на панель и взялся за штурвал.

— Курс — Земля, — сказал я. — Настоящая. Или ненастоящая. Какая разница.

— Курс принят, — ответил компьютер. — Время в пути — три минуты.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Где-то там, в пустоте, осталась планета, которая была копией Земли. Или Земля была копией ее. Или обе были копиями третьей, четвертой, пятой. Бесконечная матрешка реальностей, в каждой из которых живет свой Ийон Тихий, пишет свой дневник и пытается понять, кто из них настоящий.

Но может быть, ответ проще. Может быть, настоящий не тот, кто первый. А тот, кто запомнил.

Я запомнил.

И это было главным.

Эпилог, в котором я пишу эти строки и обещаю себе больше никогда не обещать

Вернулся на Землю через три минуты, как и было сказано. Приземлился в том же Вроцлаве, откуда улетел. Все на месте — те же панельки, те же пробки, тот же запах бензина и доширака. Я вышел из корабля, огляделся.

Никто не обернулся. Никто не спросил, откуда я и что видел. Только один мальчик лет десяти подошел и спросил:

— А вы космонавт?

— Да, — сказал я.

— А что там, в космосе?

— Там все то же самое, — ответил я. — Та же трава, те же люди, те же проблемы. Только чуть-чуть иначе.

Мальчик подумал и сказал:

— А зачем тогда летать?

Я хотел ответить что-то умное, про поиск истины и расширение границ познания. Но потом посмотрел на его глаза — ясные, бездонные, в которых еще не поселилась усталость от повторений, — и ответил просто:

— Чтобы понять, что дом — это не место. Дом — это когда тебя ждут. Даже если ждать некому.

Мальчик не понял. Пожал плечами и убежал.

Я достал блокнот и записал последнюю строку в дневнике:

*«12 сентября. Прибыл на Землю. Все как обычно. Буду жить дальше. И может быть, когда-нибудь снова полечу. Потому что самое интересное в путешествии — не то, что ты найдешь в конце, а то, что ты возьмешь с собой. А я взял картошку. И воспоминание о старушке, которая знала мое имя. И о себе самом, который сказал: «Какая разница». И это, кажется, и есть ответ».*

Я закрыл блокнот, сунул его в карман и пошел домой.

По пути купил пива. «Жигулевского». Настоящего.

Или нет?

Какая разница.

Конец повести, но не конец истории

P.S. Если вы читаете эти строки — знайте: где-то в параллельной вселенной есть еще один я, который пишет то же самое. Или не то же. Или совсем другое. И мы никогда не узнаем, чья версия правильная. Но это не важно. Важно, что мы вообще пишем. А значит — помним. А значит — существуем.

P.P.S. Картошка была вкусная.