Хлябь Обетованная
Автор: Пархом Гыпопо
Смерть — это не конец. Это попадание.
Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.
Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.
Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.
Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.
... Пузырёк.
Маленький, круглый, идеальный. Выскользнул из уголка рта и пошёл вверх — медленно, лениво, покачиваясь, будто ему было совершенно некуда торопиться. На полпути к крышке он столкнулся с другим, помельче, и оба замерли на долю секунды, словно решая, стоит ли объединяться. Решили — не стоит. Разошлись.
Восемнадцать.
Она считала в голове. Не секунды — движения. Восемнадцатое с начала трюка — это правая рука свободна. Левая ещё нет. Пальцы нащупали штифт — скользкий, знакомый, привычный, как дверная ручка в собственном доме. Поддела ногтём. Щёлк. Замок на левом запястье разомкнулся, и цепь поползла вниз, царапая бедро, звеня о стекло тонко и глухо — почти беззвучно, как звенит всё под водой.
Двадцать два.
Ноги. Правая — штифт у щиколотки, три оборота, готово. Левая — два оборота, палец соскользнул, ещё раз, есть. Цепи легли на дно аквариума, свернувшись мягко, как сытые змеи.
За стеклом — лица. Она видела их боковым зрением, не поворачивая головы: первый ряд, рты приоткрыты, глаза мокрые, блестящие. Мужчина в клетчатом пиджаке наклонился вперёд, упершись ладонями в колени. Он смотрел не на цепи. Он смотрел на неё — на живот, на бёдра, на полоску бикини телесного цвета, которая сливалась с кожей так, что со второго ряда не разобрать, где ткань, а где тело. Женщина рядом с ним прижала пальцы к губам — эта хотя бы следила за трюком.
Она знала. Всегда знала. Бикини подбирал отец — телесное, в тон кожи, на грани. Зрелище. Мужчины в зале приходили смотреть на трюк, а оставались смотреть на неё, и это было частью номера, частью бизнеса, частью всего. Тело — рабочий инструмент. Как цепи. Как аквариум.
Двадцать пять.
Справа, за стеклом, за кромкой софитов — отец. Она не видела его лица, только силуэт: чёрный пиджак, вскинутая рука, блеск запонки в луче прожектора. Он стоял вполоборота к залу и к ней — одним глазом на публику, другим на аквариум. Ждал. Она помахала в камеру — коротко, легко. Отработанный жест: я свободна, закрывай.
Тёмная ткань упала сверху. Шторка. Мир за стеклом исчез — лица, софиты, клетчатый пиджак, силуэт отца. Осталось: вода, стекло, её тело, и тишина такая плотная, что давила на барабанные перепонки, как чужие ладони.
Теперь — люк. Двадцать восемь, двадцать девять — она нырнула ко дну аквариума. Пальцы нашли рукоятку вслепую, привычно, как находят выключатель в тёмной комнате. Обхватила. Потянула.
Ничего.
...Ещё... Ещё раз. Обеими руками — обхватить, упереться ногами в стекло, тянуть. Пальцы соскользнули, ногти проехали по металлу — тупая, горячая боль под безымянным. Ещё раз. Рукоятка не шла. Не заклинило — вросла, впаялась, будто никогда и не была подвижной.
Счёт в голове остановился. Не сбился — просто перестал быть нужным. Какая разница, сколько прошло, если выхода нет.
Всегда открывался. Каждый раз. Двести шоу, триста — она не считала. Всегда.
Рот открылся сам. Вода вошла — не холодная, не тёплая. Никакая. Лёгкие сжались, тело дёрнулось, и из самого дна, из живота, из того места, откуда поднимается крик — выбросило. Не голосом. Чем-то другим.
Лицо отца за стеклом. Рот открыт. Она не слышит. Свет. Потом — нет.
… Темнота. Последнее — вода в лёгких, стекло, лицо отца. Потом ничего.
Потом — холод. Не снаружи, изнутри.
Что-то тянуло из-под рёбер — ровно, мерно, без боли.
Не тянуло даже — давило и отпускало, давило и отпускало, как будто кто-то невидимый сжимал её изнутри и выцеживал что-то, чему она не знала названия.
В голове всплыла Присцилла — старая цирковая коза, пегая, с проплешинами на боках и выменем до земли. Присцилла была о себе невероятного мнения. Ходила между фургонами, задрав бородатую морду, как герцогиня на прогулке. Когда её доили, она отставляла заднюю ногу — картинно, с достоинством, будто делала одолжение. Помощник конюха сжимал двумя пальцами — ритмично, равнодушно. Присцилла терпела, глядя поверх его головы.
Вот так. Именно так. Её доили, как Присциллу.
Что-то внутри дёрнулось — не смех, не плач. Что-то между. Меня доят. Как козу. Как старую пафосную козу с выменем до земли. Ну охренеть.
Она бы даже усмехнулась, если бы челюсть не тряслась.
Лежит на боку. Под щекой — мокрое, пористое, тёплое. Мох, жижа. Серое вокруг — не туман, не дым. Рваные клочья, как когда самолёт идёт на посадку сквозь низкую облачность — вязкие лоскуты наплывают, расходятся, снова смыкаются. Видимость — пять-шесть шагов. Если вглядеться долго — марево нехотя расступается, может до десяти. Потом опять стягивается. Не пахнет ничем, кроме сырости и чего-то тухло-растительного. Не пахнет водой. Не пахнет хлоркой. Это первое, что она отмечает.
Она в бикини. Телесном, мокром, облепившем кожу. Босая. Руки пустые. Её трясло — мелко, часто, от затылка до ступней. То ли от холода — хотя снаружи не было холодно. То ли от этого, изнутри, от ритмичного сцеживания, от которого тело вибрировало и не могло остановиться...