Про любовь

— Стершик! Стой, — донеслось мне в спину. Девица Авелия. Чтоб ей, а я устал уж смертельно, но не отказать же в разговоре.

— Что? — повернулся к ней, а она ждала меня, видно. Зарделась костром, глаза горят.

Растерялась. Не знает, как начать. И понял я, что решилась дева на разговор сурьёзный. Аж в груди проняло, веришь?

— Поговорим? — Кивнула на грязный стол.

— Срочно? — Я с тоской посмотрел на забрызганный чьей-то рвотой пол. Может, хоть не сегодня? Довольно с меня разговоров. — Устал, признаться.

— Срочно, — тихо проговорила госпожа Авелия, опуская голову. — Мне надо…

— Хорошо, — я сел за ближайший стол, усадив за него и Авельку. С ожиданием уставился ей в лицо. Надо, так надо. Дева смутилась совсем.

— Я хотела… — Авелия закрыла глаза, кинулась как в омут с головой. — Я тебе нравлюсь? — Открыла глаза. Несмело посмотрела в лицо. Вот тут она меня смутила, что сказать. Не ожидал такой прыти, хотя догадывался. Чего ж дева хочет? Не в приютном доме же обитаться. Мне там и тепла, и ласки довольно, но чтоб за господскими девами ходить…

— Не нравлюсь? — совсем сникла, сердечная.

Я, не пойми превратно, решил, что раз уж мне морхеевых отпрысков на путь наставлять, пусть так и будет. Откинулся назад, смерил оценивающим взглядом. Госпожа Авелия вспыхнула. Взгляд, точно на товар на рынке. Прокляла себя за свои слова, но надобно было закрепить, чтоб точно знала, кого любить, а кого ненавидеть.

— Тебе, разве, батюшка не сказал, что я за человек? — спросил я тихо. Раз уж они мною брезгуют, отчего не пояснили дочери? Решил поначалу малой кровью…

— Сказал, — чуть слышно проговорила Авелия. — Я … люблю….

Ох, малой не выйдет. И тут решил я бить на отмаш. Чтоб навсегда.

— Это вряд ли, — я покачал головой, подался вперед так, что её лицо оказалось совсем близко. Госпожа Авелия в волнении прильнула ближе.

— Меня нельзя любить, — прошептал я.

— Почему? — Пролепетала бедняжка. Глаза наполнились слезами. — Каждый человек должен… быть… — и совсем растерялась, увидев, как дернулось у меня лицо.

— Таких, как я, нельзя любить, — проговорил я в голос. Сел, выпрямившись, точно доска. — Но тебе, как дочери моего господина, я могу оказать особые услуги. Только прикажи. — И масляно улыбнулся, даже облизнул губу для ясности. Госпожа Авелия вспыхнула.

— Что?

— Разве ты не этого хочешь? — Продолжал я, переминаясь на лавке, пододвигаясь ближе. — Созрела, ягода. Пора и сорвать, как считаешь?

— Что? — Никак, бедняжка, не могла поверить, что идол, её девичьими грёзами склеенный, сыпется от ветра.

— Батюшка тебя в черном теле держит, понимаю, — ухмыльнулся, чтоб было ещё гаже. И увидел, как в её глазах рушится мир и тот самый идол, коего она возвела в повелители. — Благородным девицам до свадьбы ни, ни. Сколько жарких ночей ты могла бы дать! А, может, наоборот? Холодна, как рыба? Тогда мне интереса нету.

— Хам! — Госпожа Авелия отшатнулась. — Какая я глупая!

— Это ты верно сказала, — я взял её руку в свою, госпожа Авелия с омерзением дёрнулась, вытянула ладонь. — Но глупеньким на свете жить легче. Спросу меньше. Любишь меня?

И тут дева не выдержала, вскочила, размахнулась, ударила меня по щеке. Звонко, с чувством. Я, смеясь, потер горящую рожу. Девушка в злобном исступлении снова ударила, на этот раз по другой щеке.

— Тебе ТАК нравится? — Смеялся я. — Изволь, я не против. Даже за. Только давай бить буду я. Так…правильнее, не находишь?

— Будь проклят — прошептала девушка непослушными дрожащими губами.

— Уже, — я холодно улыбнулся, отодвинулся, когда понял, что все мои удары достигли цели. В самое сердце — мягкое, девичье, наивное. Ничего. Зарастёт.