Читая рассказ Бунина, воскресила в памяти, что такое «ботвинья»

Геннадий Казанский затеял интересную движуху. В рамках проекта  "ВнеАТшное чтение"  у него в блоге сегодня разбирали рассказ Бунина «Солнечный удар». 

Спасибо Геннадию за этот движ — полезно порой, так сказать, прикоснуться к истокам -  к русской литературе, на которой мы все росли.

Эротическая составляющая описана во многом благодаря спонтанному возбуждению героев, которые буквально не в состоянии противиться своим чувствам. И которых ноги словно сами ведут в гостиничный номер.

А дальше  -  душевные метания поручика по поводу того, что случилось, но вдруг оборвалось...  Метания  на фоне красок и запахов русского волжского лета.

Затаив дыхание, я все думала:  ну как же может закончиться этот небольшой рассказ? Чем автор поставит в нем жирную точку? Все же герой не выглядел достаточно инфантильным и чувствительным, чтобы совершить...э... нечто непоправимое... Дочитав рассказ, я с облегчением перевела дух.

Честно говоря, чисто  тематически  мне вспомнился знаменитый рассказ Чехова «Дама с собачкой», тоже посвященный курортным романам... Впрочем, как мы помним,  у Чехова персонаж -  там он, кстати, опытный ловелас - разыскал-таки свою курортную зазнобу, и их роман продолжился уже в обычных рутинных декорациях.

Когда в своих метаниях герой плетется  сначала на базар, потом в собор... и затем в столовую гостиницы, где успокаивается водкой, то мне невольно вспомнилось есенинские мотивы  с его нередкими упоминанием кабаков и вот эти вот строчки от Высоцкого:

В кабаках зелёный штоф
И белые салфетки —
Рай для нищих и шутов,
Мне ж — как птице в клетке.
В церкви — смрад и полумрак,
Дьяки курят ладан...
Нет, и в церкви всё не так,
Всё не так, как надо!

У меня мелькнула мысль, что нынче, конечно, у людей гораздо больше способов развеяться и переключиться, и они не исчерпываются одним  только разглядыванием фотографий незнакомых людей на витрине в фотоателье.

Когда смотришь на год написания рассказов у тех русских авторов, которые, как мы знаем, прожили солидный период своей жизни в эмиграции, то цифры после 1918 года могут рассказать нам о многом. В частности, это частенько относится к Набокову, но также может быть адресовано и к Бунину. И тогда мы можем говорить о ностальгии писателя по  утерянной идиллии русской дореволюционной жизни и чему-то подобному.

Читая обсуждения в блоге Геннадия, мне подумалось:  очень показательно, что современного избалованного твистами читателя невольно тянет искать  в подобного рода линейном рассказе так называемое «второе дно» и  предполагать, что замужняя женщина исчезла так молниеносно и  оказалась столь скрытной неспроста.