"Рыжая ежиха" Александра Голдика

https://author.today/work/573355

Мои попытки поиграть в рецензента продолжаются.

Сегодня под разбором - ни в чем не повинный рассказ Александра Голдика "Рыжая ежиха". Автора настоятельно рекомендую всем.
А мои фигуряния вокруг да около - размышления и заключения  - вот они.

Кредит доверия, до сих пор не растраченный.
(Рецензия лайт, слимс)

Пред-гав.
Моя бабушка говорила: “Тому, кто хвастается - дай от себя. У того, кто жалуется, можно смело отнимать, не пострадает”.

Я тут не собираюсь психологию жизненных ситуаций разбирать, я вижу произведение, которое передо мной от первой буквы до последней точки. И что вижу, о том и говорю.


Гав первый.
Ну, рыжая. Ну ежиха.
Я вот когда вижу ежиху, понимаю - если у кого-то растут иголки, значит, он ими защищается. И уже делается интересно, от кого. И зачем. И почему.
Наверное, есть внутри нечто, что персоналио хочет защитить от внешнего мира. Потому его, ежа, и  растопыривает.

Лирический герой пытается донести до нас мысль, какой он духовно богатый, тонкий, и щедрый на душу. То есть я ее терплю, а она вот спит и не знает. Где там моя медаль “За терпение на пожаре”? Где там моя табуреточка в раю, с табличкой “не садиться, бронь! Это для ежетерпца”.

Я бы понял, если бы речь шла о табуретке с гвоздем. О кровати, из которой вылезает пружина, а вскрыть, перетянуть, прикрыть латкой руки не доходят. Или нельзя, потому что квартира съемная. Ну в общем.

Без дураков, честно: каюсь, я до последнего слова ждал какого-то вот такого поворота в повествовании. Дескать, пусть неудобно, но все равно не встану. Да, она - на самом деле обычная массажная щетка, но потерплю и не выну из кровати.

Но нет, други мои, там до самой точки (и судя, по всему, дальше) - была настоящая женщина. То есть, к шутам подробности, -  человек.

А это как??

Можно, я спрошу одну простую вещь.

А она - она тут зачем лежит? То есть десятки лет не только ты ее терпишь, но и она? Да, она уходила - нельзя без передышки терпеть десятки лет. А передохнув, возвращалась, чтобы терпеть дальше. И не говорите мне про умение мужских особей ездить по ушам. Ездят по ушам той, которая уши подставила. А подставила потому, что видит в этом какой-то смысл.

То есть ее что-то тут держит.

Мы к этому вернемся, но я хочу зафиксировать этот момент.

Где, когда, на каком этапе повествования главный герой вообще видит в ней не объект, а субъекта? Где он задается вопросом, а каково, собственно,  ей? Что она хочет, на что она рассчитывает, чего дожидается и не тщетно ли?



Гав-гав.

Ведь главный герой - натура художественная, творческая, небесталанная. Его душа резонирует на тонкие, эстетически высоковольтные вещи. Описать их, правда, без красивого многословия не совсем удается, но эти высоковольтные - они такие. Самый забубенный электрик, когда его этакой красотой приложит - минут десять потом высказывает эстетическое восхищение красотой разряда и многообразием его протекания в биологических средах, в частности, в нем самом. Да, на своем языке - но ему есть, что сказать.

Так и тут. “Танцующими крошечными золотистыми блёстками”,  извините за цитату.
Мой внутренний циник мне подсказывает, что так танцует в лучиках солнца пыль. Ну, если только что не жахнула новогодняя хлопушка с блестками. Но судя, как мирно спит “ежиха”, не жахала. Я бы подумал, может пайетки разлетались в порыве страсти, но внутренний физик говорит, эта чешуя не парит часами в воздухе, она может обнаружиться в душе на своей заднице или её любимой попочке и знатно повеселить, но она не висит.

(Автогав.
Моя внутренняя честность заставляет оглядеться вокруг и спрашивает - это ты кому-то указываешь на висящую пыль?? А внутренний логик ей отвечает: ну если я и герой художественного произведения, то пусть рецензенты спрашивают с его Автора. И вообще, речь не обо мне).


Гав-гав-гав.
Что движет ей.

Вот кому не откажешь в логике, пусть с осязаемой долей жертвенности - так это ей, “рыжей ежихе”.
Судя по всему, она видит героя насквозь. Любит его,  - и как бы не сильно больше чем он ее.
Откуда это видно?
А как еще назвать чувства женщины, которая тратит на него десятки лет жизни? Ее жизни. Единственной. Вторую не выдадут, как протерянный паспорт.
Любит - и ждет. Видит его потенциал, и ждет, что он наконец-то раскроется, вырвется наружу, сминая вот эту инертную оболочку, эту куколку, лишенную двигательного аппарата, и расправится в нечто огромное, что сторицей окупит… нет, простите, неправильно. Оправдает в ее глазах все эти тупые и пустые годы. Эти два замужества. Каренина вон без Вронского под поезд бросилась, а эта - под двоих мужей.Те, на ее счастье, явно не паровозы были, и она вернулась и оттуда.
В итоге -  вновь она лежит и дышит во сне “золотистыми золотинками”, или как там оно было. Пылесосит ему воздух своими легкими, называя вещи своими именами. Чтоб куколке скорее раскрыться.

Потому что признать, что ты двадцать лет вместо куколки охраняла и сберегала какой-то муляж, просто невыносимо.

Вывод?

Я ведь не знаю, что передо мною.
И я далек от мысли ставить знак равенства между автором и повествователем в тексте.
Я совсем не исключаю очень тонкой игры, когда повествование ведется от лица не самого правильного, не самого симпатичного, не самого правого.
Риск - есть. Риск, что автора примут за того, от имени кого он пишет, и начнут его поносить и хаять. У нас вокруг тоже не все сплошь Белинские и Добролюбовы.
Но это оправданный риск для тонкого и красивого выражения многих невыразимых вещей.
Этак вот на серьезных и честных щщщщах написать от имени малоподвижной куколки, и этак на косвенных высветить реальную экзистенциальную драму сильной неглупой и очень любящей женщины.
И тогда проза выходит - смак, а не проза. Правда, и в этом случае ее приходится допиливать напильником. Крепко допиливать, попотеть, не без того. Но это уж технология, извините. Без выпечки в жаркой печи -  тесто хлебом не станет.


UPDATE

Итак, други, по согласованию и любезному позволению Александра, я решил попробовать описать эту ситуацию с ЕЕ стороны. Тот же момент, рассказывает "рыжая ежиха".
================

Лежу, как дура, не сплю, и делаю вид, что сплю. Или наоборот, сплю - и делаю вид, что не сплю, что все понимаю, что так и было задумано.

Как все-таки паскудно на душе. Вроде не болит ничего. Вроде все наладилось. А чувство, что вместо уютного уголка пришла в тупик. Уютный, свой, родной тупик. Привет, угол. Привет, стена. Давно не виделись.

Да нет, все нормально. Бывало хуже. Когда ты долго решалась, и наконец, включила мозги, собрала щетки с пастами из ванной, нашла под кроватью потерянную позавчера заколку-крокодила, все покидала в сумку, и ушла. Навсегда. 

Ты же умная. Это дуры любят годами, и сидят ни туда ни сюда. А ты в любой момент можешь и замуж, мало ли их тебя зовут. Ну что, Гриша, клялся в любви, рыдал, сказал, что будешь надеяться? Ну давай, вот она я. Чего “куда”. Замуж, куда. Готовая я. 

Так и сходила. Два раза. Дважды заслуженная дура. 

Сама не живу и другим не даю. Нельзя так. 

Вовка - тот и в самом деле конченый какой-то. Когда пошли варианты с пропадающими вещами, с кредитами, выгнала васю на мороз и потом не жалела. Так и сторчался где-то там. Понятно было, что не выгребет. Ни сам, ни со мной, только утянет за собой. 

А вот Гриша… Гришу жалко. Ему бы бабу нормальную, без заскоков, а не вот это вот рыжее - меня. Чтоб ходила в шубках, на каблах в 10 см и довольная была. Обои бы клеили, детей рожали, и херней не маялись. 

А огреб он меня. Ой, огреб, в полный рост. Порой понимала - сейчас прилетит  в бубен, ну не может не прилететь, у любого мужика вырвет предохранители после того, что я ему устраиваю. 

А самое стыдное было, ведь он знал про художника. Верил, не проверял, не включал подозрения, что я вижусь с ним. А я и не виделась. Я отрезала раз и навсегда. И ушла. Прошли те годы, когда я верила - ну, еще немного, ну растет же, ну вот скоро станет взрослым, начнет шевелиться. Когда увидела, что он зациклился в своем комфортном детстве, поняла - ждать нечего. И ушла. И даже он не звонил. Попытался один раз, но я это пресекла. Уж куда меня только не имели в этой жизни, но в уши не дам. Извините. Не жилетка по телефону. Знать не хочу, что тебе там очередная соратница по фронтам искусства дала или не дала. Тьфу на вас. Глебушка, родной, вот будет минутка свободная, сходи, пожалуйста нафиг. И не звони. Я замужем, мне твои звонки и в пуп не впились. 

А Гриша и не спрашивал. Все понимал. А самое тошное - понимал, что я его не люблю. И понимал, что это не исправить ничем. Потому что вся его вина была - что он не Глеб. 

И так мы пять лет друг друга мучили. Надо признаться, весело мучили, с пляжами, с елками, с родителями, с ремонтами. Все как положено. 

Только дошло до того, что я смотрела в зеркало и не видела там себя. В прямом смысле. Там меня не было. Там была какая-то молодая, но быстро стареющая баба, которую без трех слоев штукатурки и на улицу не выпустишь. В тридцать три -то. 

А вместо глаз у этой бабы были пластмассовые пуговицы. 

И я понимала, что Гриша все бы дал, чтоб я хоть раз на него посмотрела не ими. Не пластмассовыми. Но он был не Глеб. 

И мне стало его жалко. Пришлось отпускать. Не имею я право вот так, походя, воровать чужую жизнь. Он заслуживал лучшего, со своим терпением. 

До сих пор не женился. Говорит, а смысл. Все понимаю, но смысл?

Вчера сидели в кафе, случайно встретились. Смеялись, как будто друзья. А глаза у него как у собаки за воротами. Мол, за что? 

И вот я тут. Тут все как обычно. В ванной это вечное - не тронь Гошу, это мой друг! 

Пыльно. Хочется взять пылесос и вот эту пыль всосать раз и навсегда. А потом метелку. Но боюсь. Если возьму в руки веник, я им Глебушку убью. Просто завалю и под его диваном спрячу. Чтоб неповадно.

Когда ты уже встрепенешься. Такой талант, такие картины. И сидит вот эта недвижимость годами, и ничего не делает. Ничего. Никто эти картины не видел, потому что они и не покидали стен. 

Вчера вечером просто молча пришла к Глебу. Дура, наверное. Пришла, и ключи этак небрежно швырк на тумбочку перед зеркалом. Словно и не уходила шесть лет назад, навсегда. 

Слава Богу, ни одной лахудры рядом с ним не обнаружилось. Видимо, море любви у Глебушки пребывало в стадии отлива. В общем, камень с души, а то, конечно, до старости было бы стыдно вспомнить свое гусарство. Актриса Василиса, блин. 

Но когда разгибалась, разувшись, в зеркале увидела свою помятую морду. На ней были мои глаза. Я их узнала. Они вернулись.