Ignis aeterni

Доброго времени суток, дорогие друзья. Продолжаю в виде личного флэшмоба тематику религиозности в своих книгах отрывком из "Протоколы капитолийской Церкви":

Их путь пролегал через заснеженную даль – поляну, в самом конце которой возвышалась стекольная конструкция, похожая на роскошный шатёр с размашистым куполом. Пред ним серыми стражами поставлены ради эстетики грубые камни, а позади уже начинается могучий хвойный лес, ставший во истину чудесным и обворожительным фоном.

Сулла втянул полной грудью воздуха, ощутив, как лёгкие наполняет хвойный освежающий аромат. Сказочность места, заключённая в чудесной зимней статичности, вдохновляла, даровала ощущение покоя и медитативной сосредоточенности. 

«Господи, какие красоты ты даруешь нам для созерцания. Боже, надеюсь, у нас будет и мудрость, чтобы оставить дело войны и наслаждаться красотой природы».

Он шагнул в сторону маленького стеклянного дворца в сопровождении тяжелоэкипированных гвардейцев Капитолия. Охрана дворца с хрустом снега шла за ним, облачённая в бронежилеты и вооружённая штурмовыми винтовками.

Дверь внутри застеклённого сада отворилась и пройдя между республиканскими охранниками, накинувшими ткань под которой лёгкие бронежилеты и удерживающие длинные автоматы, пронеслась девушка. Сулла сухо отметил, что её тёмная одежда была не по погоде. Мрачное и прекрасное лицо обрамлено тёмно-дубовыми волосами, а на самом лике запечатлена печать скорби, в серых глазах читается непонимание и ярость. Дьякон заметил, что у дамы довольно лёгкая, охотничья походка, словно бы она находится не в доме, где можно себя чувствовать спокойно и в безопасности, а в очередных угодьях, где таится опасность.

- Вы… символ революции, «Сойка», - узнал её Сулла, сложив руки в молитвенном жесте. – Китнисс Эвердин. Довольно… неожиданно вас здесь увидеть.

- Ох, церковники, - фыркнула девушка. – Не самое, далеко не самое святое место, если честно. Что же вас сюда привело?

- Протоколы, - спокойно ответил мужчина, её глаза почти такого же цвета, что и у Альмы, но в отличии от мрачных бездушных очей Коин в зеницах Китнисс всё ещё горит жизнь, человечность. – Это проколоты больше о намерениях, мотивах.

- В таком случае и мне есть, что сказать.

- Госпожа Эвердин, - между священнослужителем и «Сойкой» встал гвардеец. – Вам не положено. Госпожа президент заботится о вашем здоровье и считает, что вам необходимо отдохнуть от воспоминаний о прошлом.

- Спасибо Коин за её заботу, но я сама могу решить, что мне делать, а что нет. Это не повредит мне.

- Хорошо, - Сулла вынул бумагу и прикрепил её к планшету. – Господа гвардейцы, вы же скажете Коин, что не я настоял на протоколировании.

- Хорошо, дьякон, мы скажем, что это было в твоей воле, - ухмыльнулся боец.

- Спасибо. Госпожа Эвердин, итак, что вы бы хотели сказать?

- Вашей церкви же будет интересно знать, как с её попущения проводились репрессии? Будет интересно услышать про то, как священники участвовали в обвинительных группах? А может быть вы запишите, как ваш глава в дистрикте призывал нас смиряться пред волей Капитолия? Вы же это всё запишите?

- Всенепременно, - спокойно и бесстрастно парировал Сулла, потерев замёрзшие ладони. – Так же, как и вам будет интересно услышать, что Митрополия Двенадцатого дистрикта закупала лекарства для особо больных, как она упрашивала местные власти в небольших поселениях позволить быть подпольным чёрным рынкам. Как иереи на месте упрашивали быть местные власти помягче с… несогласными с «капитолийской мыслью». Пожалуйста, позвольте спросить – что вы преследуете в деле революции? Ваш мотив?

- Я хотела, чтобы диктатура Капитолия - пала. Чтобы больше с нами не обращались, как со скотом. Чтобы родители большей отправляли детей на бойню ради потехи Капитолия, - без революционного пыла твердила девушка, сложив руки на груди, словно бы это ей не было интересно. – Чтобы… весь ужас закончился.

- Правда ли? – слегка улыбнулся дьякон, успокоив быстро бьющееся сердце усилием воли.

- Само собой, - кивнула «Сойка». – Вам любой скажет, что Китнисс – главный символ революции.

- Что ж, - Сулла осторожно вынул пожелтевший лист. – Согласно протоколу номер восемьсот сорок семь из Запанемийской церкви, в Тринадцатом дистрикте один из братьев о вас записал следующее. Как указывает брат Флоренций, вы часто проводили время с неким Гейлом Хоторном. Как было замечено, вы не испытывали явного желания участвовать в революции и согласились только в том случае, если пойдут на встречу вашим личным требованиям.

- Хм, довольно интересное замечание, - видно было, что эти слова зацепили «Сойку», капитолийские гвардейцы напряглись. – Но лучше вам об этом не упоминать в своих хрониках. Не думаю, что это… не понравится новой власти Панема. Вы понимаете, о чём я.

- Всенепременно. Этот протокол вряд ли увидит свет. Я о том, что действительно ли вы участвовали в деле революции, потому что разделяли. Как указывает брат Сципий, духовно окормлявший в Двенадцатом дистрикте Кориолана Сноу, рапортовавший в виде протокола, вы вступили в соглашение с прежним президентом. Спокойствие и мир взамен на лояльность и театральную игру для успокоения дистриктов.

Капитолийские гвардейцы со смущением переглянулись. Они явно не ожидали услышать того, что услышали и на их лицах было написано непонимание. Но явно обсудить это не получиться, ибо такая информация может вызвать очень ревностное и яркое подозрение со стороны новой демократической власти Альмы Коин.

- Я… я, - замешкалась Китнисс. – Я просто хотела тогда…, - «Сойка» тяжело вздохнула, её и без того белое лицо стало ещё бледнее. – Хотела, чтобы всё вернулось в порядок, чтобы от меня отстал Капитолий. Тогда, во время семьдесят четвёртых голодных игр, я раззадорила и Капитолий, и протестующих. Неповиновение, когда я чуть не съела морник, стало спусковым крючком для Капитолия и для восставших. Каждый продиктовал это, как призыв к непокорности. Иронично, что весь режим Сноу снесли простые ягоды и парочка трибутов, играющих в «любовь» на сцене. Поймите, церковник, я просто хотела, чтобы от меня и от моих родных отстали. И сделала так, чтобы Капитолий больше меня не трогал и отомстила за… Пита.

- Да, я хорошо, я отмечу это, - сделал пару росчерков на бумаге дьякон. – Ваше слово останется только в хрониках.

- Спасибо. Во всяком случае, слава вашему Богу, что к нашим отношениям ваша же Церковь не имеет отношений, - на тёмно-красных губах Китнисс возникло нечто эфемерное и отдалённо похожее на улыбку.

- Я читал в хрониках. Как указывает протокол, - дьякон напрягся, чтобы вспомнить, - под номером сто четыре, - спокойно стал говорил Сулла, взглянув в снежно-белое небо. – Одного из родственников Пита спас священник.

- Не может быть.

- Да, точно, - радостно отметил парень. – То было во время первой гражданской войны в тёмные годы, почти в самом начале. На границе двенадцатого и одиннадцатого дистриктов велись тяжёлые бои. Прорвав линию обороны, двенадцатая ударная армия угадила в котёл. Мало кто выжил. Деда Пита Меларка вытащил полковой капеллан в тот момент, когда капитолийские дивизии начали охват прорвавшихся войск.

- Не думала, что служители Вашей церкви способны на это, - сурово отметила Эвердин, опустив руки. – Извините, но моё отношение к капитолийцам и их союзникам – однозначное.

- Мы, церковники – обычные люди, - склонил голову священнослужитель. – Мы выживаем, как можем. Мы не лучше и не хуже вас. Да, мои братья служили Капитолию, но в тоже время помогали голодным. Да, мои братья участвовали в делах власти, но и покрывали многих, помогали идти местным и отдалённым властям на важные компромиссы.

- Понятно, - сухо и с тенью радости в глазах тихо произнесла «Сойка». – Надеюсь теперь вы будете больше обращены к людям.

«Это просто девушка, оказавшаяся в нужное время и в ненужном месте», - стал размышлять Сулла, подмечая детали диалога. – «Она не хотела участвовать в революции, она не хотела идти в огонь войны и стать искрой, что окончательно зажжёт хворост недовольства. Она просто хотела спрятаться, убежать, уйти и не брать на себя роль и… долг символа революции, «Сойки». Но когда не осталось выбора, когда окончательно прижали к стене, когда наступила угроза Питу, она решилась идти вперёд. Она была подобна загнанному существу, что атаковало с необычайной яростью и стремительностью, когда выбора больше не оставалось. Её мотив – спасти себя и Пита любым возможным способом и если для этого нужно было воевать за Панем, она пошла бы. Но в итоге дорога привела её к тому, что во имя спасения своей жизни и жизни Пита она зажгла пламя неповиновения в Дистриктах против Панема».

- Прощайте, Китнисс Эвердин, - слегка поклонился Сулла, приготовившись идти. – Спасибо вам за беседу.

- Почему? – остановила его девушка. – Зачем вам всё это? Беседы, протоколы, записи мотивов?

- Потому что необходимо оставить память для новых панемийцев, дабы она стала премудростью для граждан новой страны. А как говорит Писание – чрез премудрость можно достигнуть бессмертия и оставить вечную память будущим после. Пусть деяния людей, - дьякон указал на сумку, набитую разными листами, - останутся в истории для напоминании потомкам о фактах, деяниях или тем, что стоит за ними.

- Хорошо, - отшагнула «Сойка», кивнув в сторону застеклённого дворцового сада, - едва ли сейчас до вас. Он ждёт суда и казни. Но не думаю, что даже самая лютая казнь позволит ему искупить жестокость и террор. Нет такого суда, который быв осудил его по справедливости.

- Есть суд вечный, - твёрдо обозначил дьякон. – Как сказал сам Господь: «Ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими, и тогда воздаст каждому по делам его».

Процитировав Писание, он ещё раз поклонился и пошёл дальше. Теперь дьякон мог закончить своё дело. Он подошёл к двери, и республиканская стража расступилась перед капитолийскими гвардейцами, и мужчина оказался в самом настоящем осколке рая на земле. Особенно очаровательно выглядели стеклянные стены и потолок, поддерживающие лунно-зимнюю атмосферу.

«Как же тут красиво», - помыслил служитель Бога, засматриваясь на целые бушующие заросли красивой зелени среди мраморных колонн и ангельски красивых античных статуй, где подобно тусклым звёздам виднелись белые розы. Журчание впереди стоящего фонтана манило и цепляло, а сам источник воды исполнен из угольно-чёрного базальта и отражает великолепие совершенства.

Дьякон едва ли не закашлялся от сладости запаха, который стоял подобно мареву, пришлось ударить себя в грудь, чтобы прийти в себя. Пальцы коснулись белой и нежной розы, ощутив её приятную и шероховатую поверхность.

Раздался шорох одежды, Сулла инстинктивно одёрнул руку.

- Я всегда говорил, что они хорошие. Цветные конечно тоже милые, но я всегда говорил, только белые совершенны, - сад наполнил слабый старческий голос, словно взывающий к жалости.

- Розы – прекрасные цветы.

- Вы пришли прямо за ней. Я уже ей всё сказал, - старческие глаза прищурились. – А, вы из Церкви. Я могу надеяться, что за те благодеяния, которые я дал Церкви, могу рассчитывать на ваши молитвы, когда меня казнят?

- Я спрошу об этом местного епископа. Думаю, вам не откажут в молитвах ваши родные. У вас же есть, и дети и даже внучка?

- Всё верно. Но я не думаю, что они станут обо мне молиться, - старик внезапно сорвался на хриплый мокрый кашель, в слегка обагрённых руках появился покрытый алыми пятнами плат. – Аристократы… мой род, семья, не особо религиозны.

- В таком случае о вас помолятся ваши добрые друзья и знакомые.

- Ох, боюсь, что у диктатора нет хороших знакомых, - захрипел Сноу, утерев кровь с края губ. – Особенно свергнутого и у того, кого вскоре казнят.

- Очень печально, - твёрдо, но с сочувствием произнёс дьякон. – Я роговорю с епископом. Большего, церковь для вас сделать не сможет.

- Итак, что же интересует вашу церковь? – снова кашель оборвал речь Сноу, видно было, что весь его рот стал тёмным от постоянного кровотечения; оно слишком медленное, чтобы лишить жизни, а препараты его периодически останавливают, но незаживающие язвы и неумолимость, настойчивость кровизны, не дают покоя, изводя и истощая в последние дни жизни; речь продолжилась с придыханием. – Вы хорошо послужили мне, хорошо сдерживали народ. Что же вас интересует?

- Мотивы действий, - сухо обозначил дьякон.

- Как же интересно, - губы Сноу дрогнули в подобии улыбки, он тут же утёр их, прибавив в платке ещё одно алое пятно. – Не точных данных, ни дат, ни иного? Разве я настолько не интересен?

- Ваша жизнь хорошо записана, - дьякон сел рядом. - Хронисты ещё полвека будут разбирать, где вы родились, кто был ваш отец и генеалогию вашего рода.

- И что же интересует вашу церковь? – старик слегка коснулся ладони молодого парня. – Говори.

- Итак, - Сулла вынул бумагу, приготовил ручку и приготовился записывать. – Церковь интересует, что вы преследовали при правлении. Главный мотив проводимых… мероприятий.

- Репрессий, - ухмыльнулся Сноу, слегка прокашлявшись. – Это были репрессии и террор.

- Что?

- Давайте договоримся говорить честно друг другу. Я понимаю, что проводил репрессии, осуществлял террор, - Сноу дотронулся до розы, в его глазах отразилось некое подобие давно утраченное человечности. – Мне очень жаль, что так приходилось поступать, но иного пути не было. Представьте себе, эти двенадцать дистриктов… оборванцы, революционеры, недовольные и ущербные граждане, которые готовы снова вспыхнуть огнём беспорядков и вновь отправить нас в варварское прошлое. И чем дальше от Капитолия, тем хуже, тем народ более дикий и неконтролируемый.

- Это всё ради контроля и порядка?

- Контроль, - кивнул прошлый президент. – Я свято верю, что именно контроль… страх и террор смогли бы удержать народ в узде повиновения. И Альма в это верит, - усмехнулся Сноу, приложив плат к губам и утерев багряную стройку.

- Хорошо, - пропустил выпад про Коин Сулла, продолжив записывать для себя необходимое. – Вы считали, что террором сможете удержать страну?

- Не дать ей распасться, быть разорванной неудачниками и аутсайдерами из дальних дистриктов, - Сноу осторожно погладил розу, которая лежала на лавочке. – Вы знаете, какие там дикари живут и если тогда дать им волю – от Панема ничего не осталось.

- Вы не преследовали… личных мотивов?

- Нет, кхам-кхам, - плат снова окрасился в багрянец. – Я не… расточителен, чтобы пользоваться личными мотивами.

Церковнослужитель втянул воздуха. Он осторожно убрал руку в сумку и достал пару совсем жёлтых и ветхих листов, которые едва-едва трепетали, словно бы готовые рассыпаться. Буквы на них заметно выцвели, но то, что они несли в себе суть, смысл и мотивов многих деяний прошлого президента Панема.

- Согласно протоколу номер семьсот пятнадцать, составленным братом Гельветиком из Капитолия. Согласно ему, вы активно оказывали поддержку некого трибута – Люси Грей во время Голодных игр, а после того, как они закончились – ваше местоположение было установлено в Двенадцатом дистрикте. При этом, как отмечает брат Гельветик, судя по внешним данным, вы очень сильно сблизились с трибутом.

- Хм, - на этот раз голос старика выдал неуверенность, словно бы из него выбили почву из-под ног. – Грехи молодости. Я тогда ещё верил, что все они… способны к цивилизованности.

- Что ж, - Сулла тяжело вздохнул и взял другой пожелтевший листок, он не хотел читать его, но пару раз взглянул на гвардейцев, решившись, начал. – Согласно протоколу номер восемьсот один, составленным братом Иллирионом, Люси Грей пояснила, что состояла с неким Кориоланом Сноу в романтических отношений. Она указала, что вы испытывали пренебрежение к жителям дальних дистриктов, обвиняли их, и их восстание, в падении вашего рода. Но ей пришлось уйти, опасаясь за свою жизнь и здоровье, - сухо зачитал парень. 

Два протокола, информации меньше, чем-то, что было озвучено в документах Церкви ранее, но её содержание – ценнее, чем все иные многочисленные акты и документы. Да, у Кориолана Сноу есть семья, дети и даже внучка, но все они – капитолийцы, но вот отношения с «дикаркой», которая ещё и бросила его, пнув в самую гордость и оставив колоссальнейшую травму, из дальнего дистрикта это совершенно иное. Капитолийские гвардейцы лишь сухо переглянулись, видимо их ушей итак много всего прозвучало – настолько, что они перестали воспринимать что-то, как нечто удивительное.

- У вас были протоколы её опроса? – глаза Сноу отразили потерянность, он отставил розу, судорожно потерев руки. Видно, что он растерялся… растерялся настолько, что даже не утёр струйку крови, которая прочертила края губ.

- Да, - сухо ответил Сулла.

- Почему вы не поделились ими со мной? – кровь стала капать на красивый и неимоверно роскошный пиджак. – Это должно было известно мне. Я бы… я хотел бы найти её. Вы не понимаете, она дикарка, она… опасна. Она – отражение мятежного и убогого духа дальних дистриктов.

- Ради безопасности. Одному Единому ведомо, к чему бы это привело. Думаю, ради достижения цели её поиска вы бы не остановились не перед чем…

- Я же, кхам, - крови стало настолько много, что она едва ли не горлом хлынула, пришлось приложить плат и кашлять туда, ткань совсем побагровела. – Я должен был знать, где она. Она – угроза национальной безопасности.

- Господин Сноу, - дьякон положил руку на плечо старика. – Я понимаю, что вы думаете и чувствуете. Но думаю, вы понимаете, что вы бы себя не удержали. Священники, составлявшие протокол, люди, которые её покрывали – все они оказались бы в опасности.

Президент смолк. В его очах водворилась человеческая грусть. Он не стал спорить или вести дискуссии. Вместо этого, он лишь тяжело вздохнул и вновь стёр кровь с губ.

- Вынужден согласиться с вами. Но у ней предо мной – неоплатный долг… долг, который… нужно взыскать страданиями, - проявил злобу Сноу.

 «Месть», - подумал Сулла, ощутив в словах, в мотивах Сноу столь знакомый и неимоверно горький мотив. – «Его диктатура, террор и жестокое отношение к дальним дистриктам — это возмездие за личную травму, за причинённую боль, за отвержение. Он отравлял жизнь дистриктам, превращал их жизнь в ад, желая утолить собственную жажду мести, подсознательно полагая, что мстит Люси. Любил ли он её? Явно нет. Это была отравляющая рана, жгучая незаживающая язва, которая травила душу, заставляя его травить других. Как его, Кориолана Сноу, представителя древнего аристократического рода, бросила эксцентричная жительница Двенадцатого дистрикта, пускай она и спасла его и вместе они прошли сквозь Голодные игры и даже… сбежали от Капитолия. Но итог печален – он стал манифестом собственной боли, а его политика – желание мести одному человеку. И в Китнисс он увидел нечто похожее, бунтарскую линию схожести с Люси Грей. Это заставило, буквально вынудило играть с Китнисс, словно кот играет с пойманным воробьём. Он же мог её раздавить, он – тактик обмана и мастер лжи. Он мог разыграть гениальную партию – убить её и Пита, а потом сказать, что это сделали радикалы, бунтующие в Дистриктах против власти Капитолия. Но вместо этого он продолжал играть с ней, оставшись рабом своей язвы, и ожидая, что утолит то, чего не смог. Кориолан Сноу мог изменить Панем, построить новое государство, но решил посвятить всю мощь административного и силового аппарата своей… проблеме».

- Сулла, что с вами? Помилуйте, кхе-кхе, - плат вновь касается рта. – Мне показалось, что вы выпали.

- Да, - помотал головой парень, - я просто задумался.

- Ох, юноша, - старик слегка коснулся плеча паренька, - я понимаю, о чём вы задумались. Я не один год живу и понимаю, что вы пытались найти связи между моей политикой и тем, что произошло в мою молодость в Двенадцатом дистрикте. Но прошу вас – я не настолько расточителен, чтобы руководствоваться эмоциями и личными… глубокими и личными обидами в политике управления.

- Я понимаю, - оставил фразу служитель Церкви. – Просто задумался.

- И тем не менее – именно с дальних дистриктов началось восстание, именно они – напали стали искрой, которая возожгла весь Панем, которая привела к падению аристократических родов, в том числе и моего и их необходимо было… убедить силой, что нельзя так делать, привести к покорности.

- Я понимаю. Спасибо вам за беседу, господин президент, - дьякон оставил последнюю роспись в протоколе и встав поклонился. – Мне необходимо идти, господин Сноу. Церковь ждёт.

- Будьте осторожны, дьякон, - ухмыльнулся Сноу, рот снова стал кровить и платок, ставший мокрым, вновь подносится к устам. – Меня скоро казнят, и я могу надеяться лишь на милость… вашего Бога, - Сноу вздохнув, взглянул на розу и отложил её, нежно погладив. – Мой век оконченю И вам придётся служить Альме. Я то понимал... ваши потребности и вашу особенность, а вот новая царица панемийская вряд ли это будет делать.

- Мы будем служить Единому, - твёрдо ответил Сулла. – Как говорил мой Бог: «Моё Царство не от мира сего». А так же Он нам сказал – воздавайте кесарю – кесарево, а Богу – божие».

Священнослужитель ещё раз поклонился и направился прочь из сада, прекрасный роскошный аромат роз и зелёной растительности преследовал его, прилип к одежде. За ним же пошли и капитолийские гвардейцы, которым явно будет, что вспоминать в мемуарах.

Воздух на улице был таким же прохладным, холодным и свежим. Дьякон втянул полную грудь, ощутив, как его рассудок более-менее приходит в порядок после всего услышанного и прочитанного. Он встретился с людьми, которые врали и лгали о собственном величии, ставили пред собой великие цели и творили колоссальные судьбоносные деяния, но подстегаемые внутренними травами. Конечно, нельзя отрицать и реального желания сотворить благое ради страны, ради людей, орднако и личный мотив очень сильно звучал

«Лишь избавившись от травм прошлого, от того, что убивало и травило душу, можно действительно возвести что-то основательное и крепкое, а не то, что распадётся. Аристократический режим и диктатура Капитолия были сметены восстанием, пока Сноу охотился за «Сойкой» и давил жителей дальних дистриктов ради жажды огненной мести, а не занимался укреплением государства. Альма, желая воздать за то, что у неё отняли, пошла по головам и готова стать новым Сноу, но в таком случае её правление не продлиться долго. И сама Китнисс… её вело желание спрятаться, она никогда не хотела быть «авангардом революции» и больше никогда им не будет. Ей суждено уйти в тень истории, во мрак Панема. Может она ещё «сверкнёт стрелой пред Коин» раз и на большее её не хватит. Она в любом случае уйдёт во мрак истории.

И он вспомнил примеры того, как чистая идея и святая убеждённость в правом деле, помноженные на прагматичность, дали крепкое основание для будущих дел. Инженер Бити Литье творил устройства и механизмы без оглядки на личные амбиции, продиктованные обидой или жаждой возмездия. Командующая Пэйлор вела на дело революции многочисленных воинов не ради того, чтобы наполнить чашу подавленных желаний, а во благо самого Панема, который умирал, отравленный неадекватностью и неутолимым голодом всё большего потребления капитолийских аристократических родов.

Капитан Кесарий, один из полевых командиров революционных сил, в течении нескольких месяцев направлял свою роту на самые опасные участки фронта, отправлялся в самые рисковые операции и стал для одной стороны прославленным героем, а для других сущим кошмаром. Вчерашний чиновник средней руки из Одиннадцатого дистрикта из зажиточной семьи, он ради свободы других воевал с исключительной самоотверженностью, лишённый всякого личного мотива.

Вспомнил Сулла и о государственных святых, которые несли Слово Божье в дальние дистрикты. В них не было стремления к утолению голода, не было стремления восполнить то, чего не было дано в детстве или младом возрасте. Только лишь ради дела Божьего, из любви к Творцу они шли в самые мрачные, бедные и опасные поселения и колонии.

«Только чистый взор и чистая идея может дать твёрдую и долговременную основу для страны или любого иного дела», - утверждённо обозначил служитель Церкви.

Внезапно размышления Суллы были развеяны разговором одного из бойцов. Он приложили палец к бусинке в ухе, а затем активировал устройство у шиворота и стал туда говорить:

- Приём, «первый», я «ультра». Да, «первый», все точки пройдены. Да, «первый», я вас понял. Выводим объект. Да, хорошо.

- Что случилось?

- Вас ждёт епископ. Ваша миссия тут завершена. Мы вас выведем, - махнул воин и повёл парня сквозь капитолийский дворец, даруя ему возможность насладиться видами чудесного дворца, который буквально завораживал, даровал прекрасное ощущение переживания нечто чудесного, сакрального и мистического, а даже зрительное прикосновение к творениям искусства внушало эстетический покой. Но его пришлось оставить, пришлось снова выйти в холодно-серый, монументально-мрачный и тихий город, который встречает новый день, в новой стране победившей демократии. Рядом с ним высилась внушительная фигура плотного человека, облачённого в чёрную сутану поверх которой угольного цвета куртка, голову же покрывает цилиндрическая камилавка тёмно-сиреневого цвета. Он шёл и перебирал чётки, пребывая в глубокой внутренней молитве.

- Ваше преосвященство, - осторожно заговорил. – Я хотел бы отправиться на отдых. Я несколько… устал.

- Ничего, дьякон, потрудишься во славу Божию, - сурово ответил епископ. – Сейчас свободных клириков не осталось, а нам ты торжественный молебен отслужить. Несколько депутатов нового парламента демократического Капитолия хотят помолиться о благоуспешии революции. Я подумал, что не нужно сориться с новыми людьми в местном парламенте.

- А как же аристократический Сенат?

- Он первым же указом Альмы был просто распущен. Теперь аристократические роды больше ничего не решают.

Панем действительно менялся. От старого аристократического порядка практически ничего не осталось, его место занимают новые органы власти, новые люди и новый закон. Аристократия либо вольётся в него, либо будет отброшена на самый край истории. Либо же она может воспользоваться ситуацией и перехватить правление в недовольных Первом и Втором дистрикте, расколов страну. Что ж, история покажет, куда приведёт эта ситуация. 

- Что же вы узнали, дьякон? Как ваша миссия? – спустя пару минут вопросил мужчина.

- Стремления, эмоции, - сухо констатировал парень. – Каждый из этих людей вложил существенный и значительный вклад в революцию, но никто из них не действовал прагматично… с рассудком. Каждого в этот бой, в огонь, вели глубокие эмоции или желание как можно скорее закончить. Альма и Сноу страстно желали отомстить своему прошлого, отчего пошли на то, что сделали. 

- Вы пообщались с одними из самых примечательных людей всего Панема? Как вы себя чувствуете?

- Да, пообщался, но едва ли испытываю от этого восторг. Каждый пытался меня обмануть, каждый думал, что его прошлое не останется незаписанным. Их мотивы и «внешние декларации» - всего лишь попытка дать себе ясное и внятное объяснение своим действиям.

- Приемлемое для себя и общества, - учтиво уточнил епископ.

- Да, ваше преосвященство.

- Смилуйся над ними, - архиерей убрал чётки. – Двое хоть и представляют… похожих на монстров, но они слишком изранены. Всенепременно, дьякон, не будь у них ран, Альма была бы Альмой, а Сноу был бы Сноу. Жажда власти, стремление править или быть диктатором – у них бы остались эти качества, только не были бы слишком сильно изуродованы или гипертрофированы.

- Вы нивелируете влияние прошлого?

- Нет, но не нужно сводить всё к нему. Наши мозги и души слишком… нежные и хрупкие, но всё же мы в силе делать свободный и вольный выбор. Альма и Сноу не рабы своих внутренних проблем, но они не мыслили вне категорий в которых выросли. Альма бы всё равно подняла бы восстание или могла быть стать президентом Тринадцатого, а Сноу превратился бы в такого же диктатора. Только их мотивы разве что перестали бы быть личными, а стали… общеполитическими.

- И что с этим всем будет делать церковь сейчас? – похлопав по сумке, вопросил Сулла, взирая на то, как развивались сине-золотые флаги Нового Панема.

- Это мы оставим в наших архивах. Для изучения дел человеческих. Церковь сделает то, что делала на протяжении веков и тысячелетий – она будет молиться к Единому Богу. Мы будем просить и умалять Единого Бога о том, чтобы Он смиловался над всеми, - вдохновлённо произнёс епископ. – Ибо видя наши умоления, Он смилостивится, ибо сам же Он и сказал: «Ибо всякий, кто просит, получает, и кто ищет, находит, и стучащему отворят. Или какой человек есть между вами, который, - когда сын его попросит у него хлеба, протянет ему камень? Или если попросит рыбы, разве он подаст ему змею».

- И как всё закончится?

- Для них – ничем хорошим. Панем теперь будет – демократическим, а затем – только лишь Бог знает. А для мира всё закончится победой Света, - уверенно и твёрдо обозначил епископ. – Ты же знаешь эти слова, реченные Господом чрез Иоанна: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их».