Хлябь Обетованная. Свод.

... Волоски.
Три. Седые, жёсткие. Торчали из лобка, как щетина из старой щётки. Кожа вокруг — сухая, желтоватая, натянутая на кость так туго, что видно каждую складку. Ни холмика. Ни припухлости. Плоский, запавший треугольник пергамента, под которым нечему набухать, нечему наливаться. Из него — три волоска. Их никто не видел. Ша не помнила, видел ли кто-нибудь вообще.
Она опустила глаза и посмотрела на себя.
Без интереса. Без отвращения. Так смотрят на собственные ногти перед тем, как срезать — что выросло, то выросло. Всё на месте. Всё ни к чему.
Гул.
Первый. Слабый. Пришёл снизу, через каменный пол, через босые стопы, вверх по костям. Жатва начиналась. Где-то внизу, под ней, первый круг уже замкнулся — сотня голых тел, взявшихся за руки, качнулась. Ещё вяло. Ещё на холостых. Шарканье босых ног по камню, еле слышное, как шёпот. Маховик только качнулся, но Ша чувствовала — всегда чувствовала раньше, чем слышала.
Тога лежала на полу. Тяжёлая, сброшенная, как сброшенная кожа. Вокруг — кабинет. Стол. Стул. Стены.
Тело стояло посреди комнаты. В гнилостном зелёном свечении — стен, потолка, собственной кожи — оно не имело теней. Только плоскости. Плечи выступали резкими углами, как ржавая арматура под тряпкой. Ямы над ключицами — глубокие, тёмные. Рёбра проступали каждое отдельно, пересчитываемые. Грудь — плоский пергамент, на котором темнели два сморщенных пятна, сухих и сжатых, как урючины, забытые на подоконнике с прошлого лета. Живот вогнут так глубоко, будто касался позвоночника изнутри. Подвздошные кости торчали, как края каменного корыта.
Бёдра — две жилистые жерди, обтянутые сероватой, лишённой блеска кожей, которая на коленях и локтях собиралась в грубые, слоновьи складки. Ни грамма жира. Ни капли влаги. Каждое её движение сопровождалось едва слышным хрустом суставов — звуком трущегося друг о друга сухого дерева.
Лицо.
Оно было логичным завершением этого каркаса. Череп, туго обтянутый желтоватой кожей. Тонкий, хищный нос, похожий на лезвие канцелярского ножа. Губы отсутствовали вовсе — вместо них на лице зияла узкая, плотно сжатая щель, напоминающая зажившую хирургическую рану. Глаза, глубоко посаженные в тёмные, лиловые впадины, смотрели на мир со стеклянным, брезгливым равнодушием. Редкие седые волосы были стянуты на затылке в такой тугой, безжалостный узел, что, казалось, он оттягивал назад кожу на её висках.
Ша наклонилась. Длинные, суставчатые руки с пальцами, похожими на паучьи лапы, подхватили с кресла балахон. Тяжёлая, глухая малахитовая ткань взмыла вверх и обрушилась на костлявые плечи.
Нагота исчезла. Кости, пергамент, слоновьи складки на коленях — всё спряталось под плотными складками. Балахон упал до пола, и угловатая старуха стала тем, чем её знали внизу, — монолитной зелёной колонной.
Маска. Ша подняла перевёрнутую пирамиду. Внутри пахло старой медью. Опустила на лицо. Два бельмастых шара Апопа заняли своё место.
В кабинете больше не было женщины.
Дверь. Ступени — три, вниз.
Балкон.
Узкий, каменный, нависший над пустотой. Под самым сводом, там, где три грани Пирамиды сходились в одну точку. Справа и слева, на расстоянии вытянутой руки, — ещё два балкона, тёмные, пустые. Снизу поднимался тёплый, тяжёлый воздух, и в нём — запах. Кислый, телесный. Запах сотни голых тел, согнанных на камень.
Ша подошла к краю. Перила — низкие, по пояс, шершавые под пальцами.
Внизу — дно Пирамиды. Полое, огромное. По периметру — светильники, и в их свете кольцо уже выстроилось. Сотня. Голые, босые, взявшиеся за руки. Мелкие сверху — розоватые, мокрые. В центре кольца — круглый люк в полу, тёмный, закрытый.
Удар.
Глухой, утробный. Барабан ударил где-то в толще стены, и камень отозвался. Второй удар. Третий. Между ними — сухой, дробный треск грушевидных трещоток, рассыпавшийся по стенам, как горсть мелких костей по каменному полу. Ритм лёг на тела, и кольцо качнулось. Медленно. Первый шаг, второй. Шарканье босых ног.
Люк дрогнул.
Сдвинулся — тяжело, нехотя, — и из чёрного провала полезло. Бледное. Розоватое. Влажное. Покрытое мелкой испариной слизи, оно выталкивало себя наружу, кольцо за кольцом, сегмент за сегментом. Апоп. Свечение внизу стало гуще. Тела засветились ярче. Маховик набирал ход.
Ша положила руки на перила. Сухие пальцы на шершавом камне. Внизу начиналась грязная работа.

... Кольцо внизу набирало ход. Шаг, ещё шаг, ещё. Босые ноги шлёпали по камню чаще, мокрее. Барабан вколачивал ритм в стены, и Пирамида гудела, как пустой котёл.
Апоп выталкивал себя. Медленно, кольцо за кольцом, мокрый, бледно-розовый, покрытый плёнкой слизи. Свечение внизу густело — тела наливались светом, из гнилостно-зелёного в тёплое, мутно-розовое. С каждым оборотом ярче. С каждым оборотом гуще.
Ша смотрела.
Мышата. Голые, розовые, слепые. Как тогда — давно, на земле, в другом теле, которое было таким же, только моложе и ещё глупее. Она нашла гнездо под крыльцом. Тряпки, клочья, вонь. А в середине — они. Копошились. Розовые, безволосые, с тонкой просвечивающей кожей, сквозь которую видно было всё — жилки, кишки, тёмные комочки органов, которые шевелились внутри, как живые. Лезли друг на друга, тыкались слепыми мордами в слепые бока. Её замутило. Не от страха — от брезгливости. От этой голой, вывернутой наизнанку плоти, которая не имела права быть видимой. Кислая, тугая волна подкатила к горлу, рот наполнился слюной. Она сглотнула, отвернулась, но поздно — мышата уже залезли под кожу. Что-то внутри — не в животе, глубже, в самом дне — сжалось в тугой ледяной кулак, и кулак этот не разжался ни тогда, ни потом, ни через десять лет, ни через сто. Мышата снились ей три ночи подряд, а потом перестали сниться и стали жить наяву — в каждом голом теле, в каждой капле пота, в каждом стоне, который она слышала с балкона.
Вот они. Внизу. Копошатся.
Трещотки сыпали дробь. Ритм уплотнялся. Тела двигались быстрее — уже не шли, а переступали, покачивались, и кольцо дышало, как одна тварь. Свечение поднималось по Апопу — кольцо за кольцом, снизу вверх, тусклый бордовый пульс. На кольцах проступали бугорки. Руки. Пальцы. Тела, впаянные в мокрую плоть, шевелились, повторяя то, что делали живые внизу. Червь впитывал. Тянул из них похоть — жадно, ненасытно, как губка тянет воду, — и она проступала на нём барельефами, вылепленная из слизи и рамы.
Ша чувствовала запах. Кислый, мускусный, животный. Он поднимался снизу тёплыми волнами и оседал на маске, на балахоне, на перилах. Грязь. Она текла из них, как гной из нарыва, — густая, сладковатая, липкая. Они варились в ней, купались, захлёбывались. Не понимали. Ни один из них, ни один за все годы, что она стоит над этим хороводом, так и не понял, что Апоп делает. Они думали — жертва. Оброк. Повинность. А он — фильтрует. Вытягивает из них эту дрянь, эту чёрную тёплую патоку, от которой они набухают, розовеют, лезут друг на друга. Там, наверху, они не справились сами. Таскали в себе эту похоть, кормили её, нежили, давали ей имена — любовь, страсть, близость. Не очистились. Не захотели. И провалились сюда, в желудок, где за них это делают другие. Где из них выжимают то, что они не смогли выжать сами. Смена за сменой, круг за кругом, пока не останется ничего.
А она — здесь для этого. Там, на земле, они считали её изгоем. Ша усмехнулась. Она и тогда знала — особенная. Не такая, как они. Не для того, для чего они. А теперь — убедилась. Ей доверили очищение. Не работу — миссию. Великую, бесконечную, неблагодарную. Мир гниёт от похоти, и кто-то должен стоять над фильтром и следить, чтобы ни одна капля грязи не ушла мимо. Смена за сменой, круг за кругом. Она доведёт. Она всегда доводит.
Кластер.
Справа, на два часа. Три тела слиплись — двое мужчин и женщина между ними. Вывалились из кольца, руки, бёдра, мокрая кожа, рты. Женщина запрокинула голову, мужчина вжался сзади. Второй — спереди, пальцы на её груди.
Ша не шевельнулась. Не подала знака. Не успела — двое Богомолов уже двигались. Зелёные колонны качнулись, балахоны развернулись, длинные руки в тяжёлых рукавицах вошли в кластер точно, быстро, без лишних движений. Раз — мужчину сзади оторвали, отшвырнули. Два — второго сдёрнули, как клеща. Женщина осталась стоять, покачиваясь, с открытым ртом, с мокрым лицом, с руками, которые ещё тянулись к тому, чего уже не было.
Хорошо. Чисто. Грязь не успела замкнуться.
Богомолы вернулись на позиции. Кольцо сомкнулось. Маховик не сбился.
Ша стояла. Сухие пальцы на шершавом камне. Под балахоном — ни капли пота. Ни толчка крови между ног. Ни тени того, от чего розовели и набухали мышата внизу. Чисто. Как и должно быть. Как всегда.
Сизифова работа. Сегодня — выжмет, очистит, отпустит. Завтра — они придут снова. Набухшие, налитые похотью до краёв, до самого горла, до мутных глаз. И снова — барабан, трещотки, круг, Апоп. И снова она будет стоять здесь, на этом балконе, с этими перилами под пальцами. Смотреть. Ждать кластер. Давать отмашку. Чистить. Чистить. Чистить.
Маховик крутился. Апоп жрал. Мышата копошились.
Ша смотрела.

Хлябь Обетованная. Лоно