С наступающим Днём Победы!

Поздравляю всех в Великим Праздником!

Пара отрывков из моей книги "Нападающий вратарь-1":

...Поржали. Тут Петрович решил выступить:

- Я вам други мои не байку расскажу, а самделишную историю. Служил я борт-стрелком на бомбере. Пе-2УТ получили из 18-го запасного авиаполка. Техники, делая из учебного самолёта боевой, раскурочили и убрали тонкие перегородки между кабинами. Пулемёт мне поставили. Я, значит, стрелком сзади, а впереди пилотом и штурманом у меня - две девахи. Надя Федутенко - поздоровее и постарше и Тоня Зубкова - маленькая, симпатичная.

- Ты поди вдувал обеим? - опять ржёт "Чуб".

- Какой там. Они же офицерши. С пистолетами. Нервные. Могут и пристрелить влёгкую. Не первый год воюют... - поучает молодого Петрович, закуривает новую папиросу и продолжает:

- Отбомбились, значит, разворачиваемся. И тут прилетело нам. Прямо в кабину. Дымища. Надька орёт как резанная : "Бери штурвал". А Тоня маленькая не может её из кресла вытащить. А падаем уже. Ну, думаю, ё... мся - костей не соберут. Бросаю свой пулемёт и лезу в нос помогать. Через пустую кабину инструктора кое-как пробрался . Ухватился за Надю двумя руками сзади через кресло и за сиськи поднять пытаюсь. Мясистые такие. (приподнимает как бы два арбуза своими ладонями и качает в воздухе). Надька хрипит: "Оторвёшь, зараза!", и теряет сознание. А я думаю: "Хоть подержусь, напоследок." Ну, с божьей помощью стащили. Зубок плачет за штурвалом, но самолёт ведёт. Надька вся в кровище под ногами валяется. Кое-как сели. Тоня поседела потом. Ей года 23 было. А ты про горох... .

Вот это травматический шок! Не то, что у меня.

*****

Иду вот. Мандарины купил, мёд, пирожки. Стучу, спрашиваю:

- Афанасьева Аня здесь живёт?

Дверь открывает женщина бывшая в молодости вероятно красивой. Но, годы несчастий и невзгод стёрли всю красоту с измождённого теперь лица.

- Мама, это ко мне. - доносится звонкий голос откуда-то из темноты.

- Лампочка вот сгорела, - оправдывается мама, - Вы проходите. Чаю попьём... Травяного.

- Нет. Я на минутку, только передать вот. 

 И я поднимаю авоську вверх.

Тут появляется Аня. Лыбится до ушей:

- Мама, познакомься это Юрочка. То есть, Юрий Жаров - быстро поправляется она, виновато глядя на маму.

- Это из госпиталя передали? - подсказывает мне ответ больная.

Я молчу. Пилюля корчит рожу, мол, говори.

- Да. Мне пора уже идти. Поправляйся. - говорю, передавая продукты развеселившейся Ане.- Пока.

-Нет-нет-нет. - хватает меня за пальто девушка и тащит в комнату, а мама уходит на кухню.

За столом в просторной комнате сидел парень лет пятнадцати. Невысокий, но с приятным лицом.

Порода, - подумал я, и представился: - Юрий.

- Иван,- ответил паренёк. 

Посмотрев на шрам над моей бровью, он собирался видно было что-то спросить, но сестра, выдав трёшку, припрягла его за лампочкой в дворницкую, а потом ещё и на хлеб добавила.

Увидев, на столе книгу "Двенадцать стульев", спрашиваю: 

- Ты читаешь?

- Нет. Я уже читала два раза,- поправляя одеяло на широкой кровати говорит Анечка, и продолжает - Это, Ванечка у соседа сверху берёт почитать.

Понятно теперь - она у Остапа Бендера черпает вдохновение для своих проделок. И все то у неё Юрочки, Васечки, Ванечки.

- А сосед наш - настоящий артист. - с пафосом говорит Аня.

Заметив, что я как то вяло реагирую на её слова, хлопает меня полотенцем по спине, и повысив голос, как будто выступая на суде пред судьёй: 

- Он в театре играет. На афишах так и написано - Пётр Глебов. Фронтовик, хоть и из дворян. Медали есть. Две.

- Ты, чего тут раскипятилась, а ну марш в кровать, - строго сказала пришедшая с кухни мама.

Пилюля залезает под одеяло. Мама, забрав пустые стаканы со стола, уходит в кухню.

- Садись поближе, - говорит Пилюля, и дождавшись как я усядусь, продолжает:

- Я тут с сестрёнками сплю. Они в школе сейчас. Обе - отличницы. Я тоже хорошо училась, но перед войной мама заболела. Я решила вместо училища в ателье пойти вышивальщицей. Нам тогда были деньги очень нужны. Только мама поправилась... Война. (вздыхает). У папы хоть бронь на заводе была, но он сказал, что коммунисты под юбками не прячутся. В июле записался в ополчение, и через месяц на фронт. А потом похоронка пришла. Их эшелон немцы разбомбили... (останавливается, достаёт платок, потом убирает)... А я в военкомат. Меня там отругали. Сказали :"Иди девочка к школе готовься". А я семилетку-то уже закончила... (и с жаром продолжает)... Ну, думаю, врёшь, не возьмёшь. Ушла из ателье, поступила в госпиталь. Правда, взяли посуду мыть, но я на курсы медсестёр записалась. Вот фотка девушек из ополчения.

 Курсы закончила и к главврачу направление в армию подписать. Михаил Петрович... Ну, что тебя лечил. Так вот три дня за ним бегала пока подписал. 

Эта может любого уговорить.

Анечка продолжает:

- А уж перед комиссией пару лет себе в документах добавила. Чтобы наверняка. Нашу сто десятую дивизию, которую из четвёртой ополченческой сделали, в октябре в Боровск отправили. Километров сто от Москвы. Только выгрузились - мимо беженцы бегут, кричат: 

- Немцы.

Комбат наш вокруг станции велел оборону занимать, а меня с двумя санитарами в рощицу. Чтобы раненых свозить на телеге. Бой был страшный. Изя Исаксон наш комсорг из МГУ, что всю дорогу ко мне подкатывал, в бою под танк бросился с гранатами. В дырявом ведре его руку и шапку хоронили. Остальное под сгоревшим танком осталось. Разбили нас фрицы на следующий день. Среди нас ведь военных почти не было.

 Комбата ранило. Заместитель у него был со смешным именем Дормидонт. Тот, как увидел сколько немцы к атаке танков нагнали, в тыл меня отправил. Говорит, командира довези, и прощай, девочка. Командира я довезла. Три дня по лесам и оврагам крались. На дорогах то немцы. И только командира с санитарным эшелоном отправили, бомбы стали падать. Ранило меня...

Берёт мою руку и кладёт её под одеялом себе на голый живот. Чувствую шрам. А она, вздохнув, дальше рассказывает:

- Попросила довести меня в наш госпиталь. Михаил Петрович осколок достал. Чуть больше спичечной головки. Но, он, что-то важное нарушил. Детей теперь не будет. 

И смотрит на меня глазами полными слёз.