Новая апология Писателя

Общепринято относить лавры хорошего произведения к  личности писателя,  равно как и тухлые яйца плохого — тоже к  нему. «Гениальный Достоевский», «бездарный Пупкин», «талантливая, но не раскрывшаяся Петрова» — мы легко навешиваем оценочные ярлыки на людей, как будто бы они действительно сами, своей волей и талантом, создали тот текст, который мы только что прочитали. А если, не дай Бог, текст не понравился — значит, автор «не умеет писать», «ничего не понимает в жизни» или «не уважает читателя». А что, разве это не так? - Конечно, это безусловно и абсолютно так! Однако история литературы неумолимо движется вперед, оставляя в тени прошлого слишком плоские и убогие инструменты литературной критики и высвечивая новые, неожиданные и, может быть, даже, парадоксальные точки зрения на роль и место писателя в его литературном творчестве. Попробуем оставить основной тезис прежним - писатель, несомненно важен и играет роль источника - но посмотреть на него  с позиций нового витка герменевтической спирали и в новом свете, который дает древняя буддийская мудрость:  отрицание великой истины - тоже великая истина!   

Итак, предположим (и поверим в это на время!) , что какое-либо связывание качества литературного произведения с его автором и даже сам факт конкретного личного авторства (!) -   это катастрофические заблуждения и, одновременно, досадные недоразумения! В практической плоскости они приводят сразу к трём видам конфликтов: между читателями («как ты можешь залипать на  этого графомана и бездаря?»), между писателями и читателями («вы меня вообще не поняли!») и между самими писателями («я написал гениально, а Вася пишет шлак, но его читают, а меня нет!»), который (конфликт) иногда происходит даже в форме токсичной рефлексии писателя по отношении к самому себе!

Попробуем же теперь хотя бы  подумать так: личность автора не имеет никакого отношения к тому, что мы держим в руках и только что прочитали! А чтобы нам было немного легче справиться с закономерным внутренним сопротивлением, вспомним, как выразился Поль Валери:

Произведение искусства никогда не является продуктом гения, оно всегда есть продукт человека среди других людей. 

А Набоков добавил:

Литература — это выдумка. Выдумка — это вымысел. Вымысел — это искусство. Искусство — это правда.

Но ведь правда не может быть единоличным достоянием какого-то одного писателя, даже гениального - не так ли? Правда - она вообще ничья, ну или она принадлежит в равной степени всем. А значит, она принадлежит и читателям, которых, во всяком случае, больше чем писателей!  

Мы приходим к очень парадоксальному взгляду на литературу и ее авторов, который сформулировал в 1967 Ролан  Барт.
В своем революционном  эссе «Смерть автора» он написал:

Автор — это всего лишь тот, кто пишет, подобно тому, как я — это всего лишь тот, кто говорит. 

И дальше — главное:

Текст состоит из множества цитат, взятых из культурных центров, между которыми невозможно установить окончательный смысл.

Почему Барт это сказал? Потому что он заметил: как только читатель начинает искать «что хотел сказать автор», он сразу попадает в герменевтическую ловушку: автор умирает — и рождается читатель!

Рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора. 

— неожиданная,  жестокая и отчаянная правда!

Критики Барта справедливо указывали: без автора вообще непонятно, как текст появился -  кто-то же его должен был написать! -  Это так,  но Барт и не отменяет факт написания как психофизиологического творческого процесса. Он отменяет власть автора над интерпретацией своего текста - а ведь душа текста именно в ней! Текст на бумаге или на экране — это еще не литература,  это её символически-материальное  представление, самый нижний этаж.  Собственно литература начинается даже не в тот момент, когда писатель закрывает вновь написанную книгу, а когда читатель раскрывает ее! И если отбросить некоторый сложившийся стереотип, то очевидно, что в этот момент начинается диалог читателя именно с текстом, а не с писателем! Создатель текста может быть даже никому неизвестен - сам текст от этого ничуть не пострадает!

Теперь можно просто пойти дальше и сказать, что любой текст является хранителем и консервантом потенциальных смыслов, а не идеальным прямолинейным проводником авторского замысла. Именно  это выражает известная мысль Бахтина  о диалогизме:

Смысл раскрывается только в диалоге с другим смыслом. 

И это - именно диалог текста и читателя, а не писателя и читателя. Без читателя текст является лишь бессмысленной заготовкой, аморфной болванкой-черновиком! Кстати, Вольтер еще задолго до Бахтина, заметил то же самое, но выразил мысль проще:

Книги правят миром, но не потому, что их пишут, а потому, что их читают. 

И правят не писатели, а  читатели, превращая болванки-черновики в нечто осмысленное и действенное!

Наконец, Исер и Яусс, основатели рецептивной эстетики, пошли ещё дальше. По их мнению, любой текст имеет «пустоты» и «неопределённости», которые читатель заполняет сам. Каждое единичное чтение — это уникальный акт сотворчества! Исер, в частности,  писал:

Только в процессе чтения текст оживает, приобретая свою окончательную форму.

Обратите внимание - окончательную форму! Получается именно то, о чем я лишь намекнул выше: писатель делает болванку-черновик, а  читатель делает законченную  книгу!

Если хотя бы на время (хотя бы на время прочтения этого эссе!) принять предыдущие тезисы, картина литературного творчества меняется самым радикальным образом. Здесь я должен признаться, что мне уже морально и психологически сложно писать дальше, - но мы  же уже договорились, что наша гипотеза - лишь временная попытка встать на другую точку зрения: после написания (прочтения) этого эссе я с чистой совестью и вместе с Вами, дорогой читатель, вернусь обратно к традиционному взгляду на вещи. Общий контекст этой игры, я надеюсь,  немного сгладит некоторую вынужденную парадоксальную остроту последующих выводов и категоричность формулировок.  

Итак, по всему выходит, что  писатель — это не столько творец,  сколько поставщик заготовок! Он создаёт более-менее аморфную, рыхлую, недоделанную структуру с сюжетными и смысловыми пустотами. Назовём её как я выше уже написал -  «черновиком-болванкой». Эта болванка  может быть более или менее качественной, более или менее проработанной, но это всего лишь болванка, похожая  на стальную отливку до того, как её обработает токарь. Далее, из этой болванки  может получиться всё что угодно. Профессиональный токарь-читатель может сделать из неё шедевр,   плохой —  никому не нужный бесполезный брак,  невнимательный — вообще ничего не сделает, просто запнет  железяку в угол, потому что  не увидит, что вообще хорошего и полезного можно из нее сделать. Здесь уместно вспомнить высказывание Юрия Лотмана о «механизмах культуры»:

Текст не передаёт смысл, а продуцирует его в контакте с аудиторией. 

То есть, можно сказать, что определенного смысла в самом тексте изначально нет - смысл творится в момент контакта  резца-сознания читателя-токаря с текстом! И получается, что «болванка без читателя — бесполезная железяка!» — это не совсем метафора, а описание процесса смерти книг: они лежат на полках, в библиотеках, в электронных архивах, и никто не даёт им искры жизни!

Встав на эту точку зрения, мы уже не сможем остановиться и будем вынуждены двигаться в этом направлении дальше. Дело в том, что одна и та же болванка может породить миллионы самых разных произведений, потому что каждый читатель -   другой, у каждого свой опыт чтения и интерпретации, свой словарь, свои ожидания, свои травмы и  свой вкус! К примеру «Гамлет»  - он о чем? - Это история о мстительном принце,  и о нерешительности, и о комплексе Эдипа, и о политическом перевороте,  и о театре в театре, и о невозможности познать истину. Всё это  и ещё многое другое дает один текст-заготовка, которую Шекспир сделал на века, а миллионы читателей с удовольствием превращают ее в нечто свое, завершенное. Умберто Эко писал об этом так: 

Эмпирический читатель — это тот, кто читает книгу ради удовольствия, и у него есть право по-своему её интерпретировать. 

Обратите внимание, он совсем ничего не пишет про авторские права, хотя, вероятно, автор, как один из потенциальных читателей своего собственного произведения, тоже имеет право на интерпретацию в соответствии с этим же правилом.  Получается, что одна и та же авторская заготовка в руках разных читателей становится разными произведениями - иногда прямо противоположными по целям, расстановке сил добра и зла, акцентам и, конечно, выводам. Вы только представьте себе грандиозность и масштаб литературного действа: из одной хорошей болванки — миллионы отличных произведений, и всё благодаря армии творчески заряженных читателей! Автор полностью теряется здесь в этой мистерии смыслов!  С другой стороны, если болванка не рождает хотя бы пары разных прочтений -  она, вероятно,   плохая.  Она сильно переопределена, пережёвана, перегружена конкретикой и готова к массовому употреблению в любых условиях! Такая болванка практически не оставляет никакого пространства для читательского творчества - она просто воспроизводится буквально и конкретно как пластинка на проигрывателе.  Еще немного о таких  -  чуть ниже.

Писательство без читателей — это очень локальный, замкнутый в себе, немного патологический  и обреченный на забвение и смерть процесс манипуляции идеями и смыслами. Он, грубо говоря,  не выходит за пределы кухонного стола,  или записной книжки,  или файла «черновик_новый_роман_v23_final_настоящий.doc», который так и не был открыт никем, кроме автора. Хорошим примером здесь является мифотворчество. Клод Леви-Стросс, исследуя мифы, заметил:

Миф — это язык, но язык, работающий на очень высоком уровне, где смысл, если можно так выразиться, отрывается от лингвистической основы 

Мифы существуют только потому, что их пересказывают друг другу, а  не потому, что их сочинил конкретный шаман Варук во время камлания или конкретная старуха Изергиль у костра. При этом замечательно, что у мифов вообще нет конкретного авторства, но мы же не сомневаемся при этом, что кто-то когда-то рассказал первоначальный вариант мифической истории первым. Первенство в данном случае не важно, и мифы переживают всех своих авторов и несут все свои смыслы - прочитанные или тайные - тем кто в них погружается. То же самое -  с литературой. Болванка-черновик воплощается в произведение только тогда, когда её читают, обсуждают, цитируют, ненавидят, любят, забывают и вспоминают снова. Читатели - это кровеносная система литературы. Без них текст -  неподвижный окаменелый остаток, реликт мертвого прошлого.

Лев Толстой, который сам был плохим читателем собственных произведений (он постоянно их переписывал, не мог остановиться), тем не менее, хорошо понимал эту истину:

Читатели — лучшие критики.

Не писатели и  не профессора литературы, а читатели,  и это глубоко неслучайно! Писатель не может сам оценить качество своей болванки-черновика: во-первых, потому что болванка, во-вторых, он — кривое зеркало для самого себя. Ему легко может показаться, что написано гениально, а,  на самом деле, сыро, или ему вдруг покажется, что все, что написано - полный провал,   а через двадцать лет это назовут предтечей постмодернизма. И кто назовет-то? - Читатели и критики в ипостаси читателей, не он же сам! Как-то Марк Твен написал:

Человек, который не читает хороших книг, не имеет преимущества перед человеком, который не умеет читать.

Теперь я могу немного перефразировать его: человек, который пишет книги, не имеет никакого преимущества перед читателем в оценке этих книг. Критики и  ценители? - Они тоже — из среды читателей! Ведь нет никакого особого сословия «посвящённых», которые знают, как правильно. Есть читатели, прочитавшие много книг, есть читатели, прочитавшие мало, но и те, и другие — читатели! Их мнения имеют разный вес только в  силу личного опыта, но не в силу особого доступа к «авторскому замыслу». Потому что, если мы честно следуем принятой гипотезе -  авторского замысла не знает никто -  ахаха, - возможно, даже сам автор!  А.П.  Чехов, который был врачом, понимал это даже как-то по медицински:

Не судите о книге по её автору. 

- т.е.  судите о ней по тому, что она сделала или не сделала с вами.

Следуя этой логике далее, теперь уже совсем нетрудно принять и следующее заключение: вообще не важно, что хотел сказать в своей болванке-черновике автор — важно, что смог и захотел увидеть читатель! Самое трудное для писателя — принять этот факт без пафоса,  обид и оправданий, которые слишком часто выглядят скорее жалкими, чем убедительными. Большинство писателей живёт с иллюзией, что они произвольно контролируют смысл своих произведений. Они думают, что если напишут «дверь была красной», то это будет просто красная дверь, а не символ революционной борьбы, или не портал в потусторонний мир  или  не женский символ во фрейдистской интерпретации. Нет, уважаемый писатель,  дверь будет того цвета, который увидит читатель, а может быть это будет в его произведении вообще не дверь! Без обид - такова жизнь, и такова настоящая живая литература! У Оскара Уайльда есть афоризм:

Книга не принадлежит ни одному человеку.

Получается, она, по сути,  не принадлежит даже и тому, кто ее написал, если не брать в расчет,  конечно, рукотворные авторские права и частную собственность, которые не имеют никакого отношения к жизни идей и смыслов. И здесь — уникальный шанс для самого писателя! Читая отзывы и критику, он может посмотреть на себя в "более настоящее" и "менее кривое" зеркало и увидеть, что же он "на самом деле" написал,  увидеть "настоящего" себя, а не того, кем он сам себя воображает. Скорее всего, это будет больно,  но это единственный способ понять что-то настоящее!

Но и это еще не все. Литература — это экосистема и в ней, как в любой экосистеме, работает естественный отбор. Идеи, образы, сюжеты, жанры выживают только в том случае, если они передаются и в нашем случае -  от читателя к читателю. Живые и жизнеспособные идеи и смыслы обсуждаются, пересказываются, пародируются, цитируются, входят в пословицы, переформулируются и возникают в новых контекстах и т.д.,  а всё остальное умирает! Идеи как живые существа находят своих носителей и кочуют от одного носителя к другому, образуя колонии своих последователей и используя литературные произведения как средство путешествия с континента на континент.   Карл Поппер, философ науки, писал о «третьем мире» — мире объективного знания, которое существует независимо от познающих субъектов. К этому миру примыкает и литература, но выживают в ней только те произведения, которые представляют эволюционно жизнеспособные идеи, в которых человечество находит полезные для себя смыслы. Получается, что «смерть автора», о которой писал Барт, — это совсем не то же самое, что смерть литературы. Это, скорее,  смерть  одной иллюзии, согласно которой  автор может контролировать своё посмертное существование. Но он этого не может: автора часто забывают,  книги  тоже. Но если книгу перечитывают, обсуждают, ненавидят - она живёт и вместе с ней немного воскресает и личность автора. 

Пройдя через пытку отрицания, через «смерть автора», через признание читателя главным действующим лицом и главным автором хорошей литературы (особенно, классической!) мы возвращаемся к писателю на новом витке спирали. Да, выходит, что он мало что может: он не контролирует смысл, он не властен над интерпретацией,  он не может рассчитывать на  любовь и признание, или хотя бы даже понимание. Но есть то, что он точно может делать и, возможно, может делать это лучше других: он может поставлять очень качественные черновики-болванки для дальнейшего творчества читателей -  и это весьма непростая задача! Качественная болванка должна вызывать желание читателя прикоснуться к  ней, ее незаконченный вид с множеством потенциальных форм должен провоцировать его на увлекательную и длительную работу с ней, при этом болванка-черновик должна быть недосказанной, но не абсолютно пустой! Искусство писателя заключается в создании таких «пустот» (по Исеру), которые хочется заполнить. Болванка должна быть настолько аморфной, чтобы из неё можно было  сделать хотя бы немного разное, но не настолько, чтобы  вообще было непонятно где ее края и с чего начать. "Болванки с очень конкретными формами" -  жестко срежиссированы, их смыслы  заранее предписаны, и все  морали проговорены. Из таких получаются — увы! — примерно одинаковые читательские "шедевры". Их можно прочитать, практически, одним способом один раз -  мы называем такое «чтивом», при этом хорошее чтиво — это тоже хорошо, оно, может быть, не утомляет и не напрягает, но оно и не вдохновляет читателя на собственное творчество. "Болванки широкие  и аморфные"  предлагают больше вопросов, чем ответов, избегают однозначных трактовок. В них, кажется,  автор умер ещё до того, как Барт написал своё эссе и именно из них получаются самые разнообразные, самые неожиданные, самые живые читательские шедевры, которые мы иногда называем классикой.

Чехов (и снова Чехов!) говорил:

Писатель должен быть объективен, как химик.

То есть, писатель-химик добавляет в свое произведение правильные реактивы и создает химию произведения, но не загружает текст своими лишними субъективными эмоциями, неуместными оценками, авторскими  голосовыми подсказками. Желание максимально помочь читателю нарушает объективность произведения и сужает его пространство возможных смыслов.  Напротив, доверие читателю обернется его многомилионным живым ответом!  

Пришло время подвести страшный итог: писатель важен, он -  подмастерье читателя, который может принести и подать  ему возможность сотворить весьма достойный шедевр на века, а может оставить послевкусие лимона или вообще разрушить желание читателя заниматься литературным творчеством! Писатель необходим, потому что без него у токаря не будет болванки-материала для его полноценной творческой работы, не будет материи для шедевров. Но... и  не более того! Писатель - точно не главный, главный демиург, творец и автор -  читатель,  именно он принимает болванки, обрабатывает и шлифует их, и превращает в то, что, возможно, будет жить!

В этом смысле хороший писатель после публикации ничего не комментирует, не оправдывается, не пишет «а я имел в виду совсем другое». Почему? Потому что его личное мнение о собственном тексте теперь — наименее интересная вещь на свете! Создал свою болваночку -  и отпустил ее в космическое путешествие, а куда её занесёт - от него ведь уже все равно не зависит!

Ну, а как же быть с самим авторством? С ФИО автора, когда оно точно и достоверно известно? Что же теперь его совсем не ставить? - Да ставить, конечно! Но... и  здесь тоже есть нюанс. Грубо говоря, есть два взгляда на творчество: материалистический и платонистский. Согласно первому, творчество рождается в голове у творца, он реально делает сам то, чего раньше не было и является собственником своего творения во всех смыслах этого слова. Согласно второму взгляду, писатель, поэт, музыкант, скульптор лишь имеют возможность созерцать уже готовые формы в некотором особом пространстве - Платон назвал его "миром идей" или "эйдосов" - благодаря особой внутренней организации своего ментального мира и органов зрения в нем, а еще они умеют придавать этим эйдосам идеальное материальное воплощение (простите за каламбур). Историческое большинство творцов - материалисты, но платонистов тоже достаточно.  И с позиций платонизма концепция авторства становится уже намного более уязвимой:  авторство творца теперь заключается лишь в его воплощении какой-то идеи или смысла, но никак ни в их создании - идеи и смыслы здесь ничьи, они уже были, а творцы играют роль их перевозчиков из одного мира в другой! Но тогда так и надо писать на книге: привез и доставил А. В. Тор!  А вообще, если бы где-то открылся клуб анонимных авторов, я бы с радостью поучаствовал в нем: согласитесь, это очень необычные ощущения, когда тебя читают и обсуждают и ты можешь тоже принять в этом участие на равных!     

Где же здесь апология писателя? По всей форме и по некоторой, отчасти намеренной, иронии от начала и до конца эссе пронизано тотальной и фатальной апологией читателя.  А апология писателя здесь заключается в том, что высказанная - соглашусь, абсурдная и абсолютно недопустимая - точка зрения на вещи лишь по видимости умаляет авторов и их творческую деятельность. Приняв, хотя бы даже частично, эту точку зрения все - и писатели, и читатели, - только выигрывают и получают более крепкую основу для творчества.  В самом деле, те писатели, которые пишут ради своих читателей, будут иметь лишний убедительный повод ценить свою читательскую аудиторию в самом превосходном и буквальном смысле этого слова  - они соавторы и они решают судьбу автора и произведения! Те же, кто пишет по своим внутренним побуждениям для решения внутренних конфликтов, будут продолжать писать как и прежде, но у них появится лишний мотив для творчества - сформировать читательское зеркало для  отражения этих конфликтов и более успешной борьбы  с ними. В целом же, принимая эти соображения, мы практически уничтожаем почву для тех конфликтов, о которых я писал в самом начале. Главное и делать-то ничего не нужно - просто сменить точку зрения!  

В полном соответствии с высказанными здесь соображениями, я отдаю себе отчет в том, что читатели этого эссе прочитают его по своему и увидят здесь то, о чем я даже не думал!  Что ж, так тому и быть - оставляю это эссе незаконченным сразу во многих смыслах, чтобы читатели имели возможность  закончить его так, как это видят и этого хотят они!

Начну первым: такого окололитературного  бреда я еще не читал!