Самые горячие поцелуи в моих книгах. Строго 18+

ВЫБИРАЙ ЛУЧШУЮ ПАРУ! 

Я собрала 4 самых напряжённых, страстных и откровенных момента из моих книг. В каждой сцене поцелуй — это не просто жест, а точка невозврата. Страх, искупление, ярость или спасение…

ПАРА 1: «Глупая моя девочка…»

«Я сказала это, и сжав его руку, направила пистолет к своему виску, пытаясь нажать на курок. Раздалась осечка. Он смотрел на меня в ужасе, глаза его потемнели от страха. В пистолете не было патронов — я не стала его заряжать. Он выкинул оружие, резко схватил моё лицо ладонями и прошептал.

— Глупая моя девочка… какая же ты глупая.

Он смотрел в мои глаза, полные слёз. Сейчас в его взгляде я видела тревогу, отчаяние. Он действительно испугался за меня.

— И последний вопрос… Ты любишь меня?

Я скинула с себя платье, обнажая тело, и посмотрела на него. В ответ он впился в мои губы с такой страстью, что поцелуй почти превратился в боль. Он кусал, ласкал, прижимал меня к себе так сильно, что я чувствовала его сбивчивое дыхание. Я подпрыгнула, обхватив его ногами за талию. Он подхватил меня на руки и прижал к стене, покрывая поцелуями шею, плечи, грудь.»

ПАРА 2: «Каждый поцелуй — как молитва»

«Я закрыла ему рот рукой.

— Не хочу знать. Не хочу.

— Если теперь я тебе противен… — я смотрела на него и просто молчала, — Я не хочу, чтобы ты меня жалела. — Сказал он и опустил голову вниз.

— Возьми меня, — прошептала я. — Прямо сейчас. В машине. На заднем сиденье. Я хочу почувствовать, что я живая, что я нужна.

Он смотрел на меня. Долго. Будто решал: Спасти меня или сломать окончательно.

Потом кивнул, взяв меня за руку, и повел к машине. Его руки. Его губы. Он целовал меня, как будто хотел стереть всё, что было до этого. Каждый поцелуй — как молитва. Каждое прикосновение — как попытка искупить вину, за свои слова. Он снял с меня одежду. Я лежала перед ним — обнажённая, дрожащая от желания. Щёки горели от стыда. Попыталась прикрыться от его взгляда.»

ПАРА 3: «Успокоить зверя»

«— Ты овца. Ты хоть понимаешь, что этот урод делает с такими, как ты? — его голос дрожит от злости. Я смотрю на него в панике и замечаю — у него разбита бровь, течёт кровь.

— А тебе-то какое дело? Может, я сама этого хотела, — вырывается у меня очередная глупость. Зачем я это сказала?

— Ты хочешь, чтобы тебя трахнули как последнюю шлюху? — его голос становился низким, опасным.

— Да как ты смеешь?! — и я замахиваюсь, бью его по щеке. Он застывает. В глазах — вспышка ярости. Я в ужасе смотрю на него, чувствуя, как он «звереет» на глазах. Бежать? Нет. Я не убегу. Он меня догонит. И тогда будет хуже. Есть только один способ — успокоить зверя. Я бросаюсь на него, впиваюсь в его губы с поцелуем. Он замирает. Не двигается. Не отвечает. Только дышит тяжело.

— Тогда сделай это, — шепчу я, дрожа. — Стань моим первым мужчиной. И опять он молчит. Только смотрит на меня, как на дуру. И вдруг — ехидная улыбка. Как будто я сказала что-то смешное. Я опускаю глаза в низ. Дура. Какая же я дура. Надо уходить, пока не разревелась. Делаю шаг в сторону, но он хватает меня за руку.

— Дура, — говорит он хрипло. — Глупая, маленькая дурочка… Ты даже не представляешь, как я хочу тебя.»

ПАРА 4: «Теперь ты точно не в церкви»

«Голос дрожал. В горле стоял ком. В глазах жжение. Слёзы уже стояли. Но она не плакала. Только не перед ним.

— Понимаю, — спокойно сказал он. — Понимаю, что ты впервые увидела, как человек хочет тебя убить. Не по делу. Не в отчёте. А вот так. Слюной на шею.

Она вскочила:

— Я ухожу.

И уже сделала шаг — когда он резко схватил её за запястье. Не больно. Но надёжно.

— Подожди.

Она хотела вырваться. Но он не тянул. Просто… притянул её ближе. И поцеловал. В губы. Не нежно. Не осторожно. А взял. Глубоко, жарко, как будто забирал то, что она пыталась спрятать весь вечер: страх, ярость, дрожь. Её ноги подкашивались. Их поцелуй был долгим. Жарким. Будто в этом поцелуе сгорало всё: табуретка, нож, вонь аммиака, белая морда, страх… Будто только сейчас, в этом клубе, в этом полумраке, в этом вкусе рома и соли на губах — они наконец перестали играть. Кто-то присвистнул.

Пашка громко кашлянул. Витька отвёл глаза. А он не отпускал. И только когда она почти задохнулась, отпустил. Посмотрел в глаза.

— Вот, — тихо сказал он. — Теперь ты точно не в церкви.»