Майский Кусь, 6-18

Войдя внутрь, он замер на пару мгновений. Единственный глаз с невольным интересом вглядывался в происходящее — картина выходила, прямо скажем, не совсем обычной.

Улица, мощёная восьмиугольными каменными плитами, уходила вниз, к сверкающей на солнце бухте. И эта улица была на удивление прямой. По обеим её сторонам стояли небольшие домики, явно построенные по единому, когда-то навязанному плану: два этажа, высокие окна для доступа света, дверь, окрашенная в некогда одинаковый зелёный цвет. И здесь следы изначального замысла плавно перетекали в более новую архитектуру, уступая место широкой гремлинской душе.

Каждый дом оброс пристройками, словно металлическими грибами. С одного прямо над частью улицы нависала галерея с фокусировочными линзами для солнца, подпёртая шестернёй размером с тележное колесо. В глубине оранжереи отчётливо были видны бочки с посаженными в них растениями. Судя по большим, хищно щёлкающим пастям, снабжённым несколькими рядами зубов — не иначе, творение какого-то местного ботаника или алхимика. С другого — целая система желобов и хаотично двигающихся лестниц доставляла какие-то детали с первого этажа на крышу, где гордо возвышался недостроенный медный купол с подзорной трубой, устремлённой к морю. Не нарушая движения пешеходов, мимо семенили груженые маслом и водой шестиногие автоматоны, а над головой, на идеально натянутых между домами тросах, скользили вагонетки, доверху заполненные рудой — судя по направлению движения, железо мелкие добывали из шахты в глубине горы, к которой примыкал город. Движение регулировалось системой световых сигналов, которые гремлины-диспетчеры переключали, с ожесточением дёргая за рычаги. Порой, конечно, с типично гремлинским энтузиазмом они дёргали слишком сильно, так, что механизм выходил из строя, создавая воздушные заторы.

В чувствительный эльфийский нос било густым коктейлем запахов: соленый бриз, раскалённое масло, жжёный порох и сладковатый дымок от жаровен, где на углях жарились крабы. И звуки… признаться честно, Роминьяр ожидал оглушительного грохота, постоянных взрывов от экспериментов. Но вместо этого получил размеренный, почти музыкальный хаос: равномерное постукивание молоточков, шипение пара, скрежет металла по металлу и повсеместное стрекотание — будто тысячи сверчков заводили свои моторчики. Это сами гремлины, не отвлекаясь от работы, не прекращали болтать между собой.

К удивлению Константина, атмосфера в Болтганке мало чем отличалась от любого промышленного района в его родном городе. Достаточно питерские судоверфи вспомнить.

Разумеется, лапоухие всё ещё оставались сами собой. Один, повизгивая, мчался с закопчённой трубой в руках, явно следуя срочному вызову. Двое других, ожесточённо споря, сверялись с чертежом, начертанным прямо на стене дома мелом. И всё же следы того, как кто-то явно пытался вдохнуть в это место упорядоченность, были видны невооружённым глазом. Идеально круглые площади с фонтанами (в одном из которых вместо воды била струя кислоты, вращающая металлический шар, которым источник был увенчан), чёткие указатели и даже уличные фонари, в которых кристаллы соседствовали с хитроумной системой линз и отражателей. Даже использованные жидкости от многочисленных производств, судя по всему, сливались в канализацию, а не в придорожные канавы.

Центральная площадь у пирсов и вовсе была апофеозом этого союза порядка с беспорядком. Прямой, как стрела, главный пирос был сложен из тесаного камня. Но к нему, точно щупальца, тянулись десятки сколоченных из всего подряд мостков и трапов. Тяжёлые грузовые краны с паровыми двигателями стояли на фундаментах, достойных крепости, а их стрелы были опутаны верёвочными лестницами и самодельными подъёмниками, которые обслуживали юркие фигурки с гаечными ключами за поясом.

И самое безумное, что всё это совмещение малосовместимого работало! Порт Болтганк производил впечатление гигантского, живого, дышащего механизма. Механизма, который собрал гениальный инженер, а потом его не менее гениальные, но витающие в облаках внуки вечно этот механизм чинили, улучшали и переделывали, не нарушая изначального замысла, но привнося в него свою слегка двинутую на голову, суетливую, кипящую жизнь. То, что видел сейчас Серпент, нельзя было назвать бардаком. Это был гремлинский порядок — высшая форма сосуществования строгой логики, учёного пофигизма и творческого раздолбайства.

Похоже, прежний хозяин этих земель приложил немало усилий, чтобы организовать своих шебутных подчинённых в нечто, способное хотя бы не подорвать себя в долгосрочной перспективе. И, что самое смешное, его труды не целиком пропали даром даже после исчезновения Арселия. Увиденное сейчас командором было в разы более упорядоченным сообществом, чем то, как обычно вели себя гремлины. На форумах ходила шутка, что параметр «популяция» у них на относительно низком уровне находится не потому, что гремлята редко появляются, а потому, что стоит поселению увеличится в размерах — так им скучно становится. А когда гремлинам становится скучно — всё обычно заканчивается большим бумом, вновь сокращавшим популяцию до приемлемого уровня.

Мужчина почти беззвучно, но крайне довольно хмыкнул. Этот город был наглядной демонстрацией того, что всё же вразумить будущих подданных Константина было возможно — хотя бы отчасти. План, ранее составленный лишь в теории, стремительно начал обретать материальные очертания.

И всё же, несмотря на всё это ощущение стимпанковского рая, сквозь упорядоченный хаос внимательный взгляд единственного глаза подмечал и определённые признаки если не упадка, то точно уже прошедшей эпохи «золотого века». Многие дома, наиболее приближённые прямо к кромке берега, выглядели так, будто запустели уже давно. Некоторые из них и вовсе сейчас методично разбирались с помощью кранов. Сквозь блеск сверкавших на солнце шестерней кое-где то и дело проглядывала рыжина ржавчины — да и в целом некоторые из городских механизмов выглядели, мягко говоря, изношенными, — некоторые из них местные жители явно не знали, как воссоздать заново, и ограничивались исключительно ремонтом.