Публичность и ассимиляция римским миром

Жизнь человека римского мира проходила на виду, и без риска получить клеймо «варвара» он не мог делать очень многое. Выбор, по сути, стоял между социальным остракизмом и превращением в римлянина (за исключением отдельных мелочей, дозволенных в частном быту).

При этом определенное разнообразие не только допускалось, но и поощрялось: сказывалось происхождение Рима как главы неравноправного союза городов. Даже в период Империи разрешалось гордиться обычаями своей малой родины и особенно своего города — цивитас (племя считалось делом дикарским). Внутреннее гражданство с особыми правилами существовало, но чтобы оставаться цивилизованным человеком, а не «внутренним варваром», эти правила обязательно должны были согласовываться с общеримскими.

Именно поэтому эллинизированный мир включался в римскую систему очень легко. Публичная сфера греков была достаточно близка к римской. Несмотря на большие внутренние противоречия между римлянами и греками, внешняя сторона совместного жития удалась настолько, что родились формы идентичности вроде «грек-римский солдат» (вспомним Аммиана Марцеллина).

Проблемы начинались там, где римляне сталкивались с народами, не имевшими с ними пересечений в сфере публичного: с горными изолятами вроде будущих валлийцев или исавров, а также с варварами, которых расселяли компактно и которые жили по собственному обычаю, не попадая в публичное поле Рима.

Напротив, варвары, включенные в римскую публичную сферу и изолированные от племенной среды, быстро романизировались и становились лояльными гражданами, даже если их было много. Классический пример — вандал Стилихон, грудью защищавший Рим. Готы, вандалы, аланы на римской службе часто оказывались более истовыми защитниками Империи, чем представители старого гражданства.

Разумеется, они восставали, боролись за влияние на императора и пытались продвинуть родню на престол. Но ровно то же самое делали и природные римляне. Ассимилированные варвары на службе не делали для Империи ничего исключительно плохого. Иную картину дает пример Алариха: гот, формально обладавший римскими чинами, но живший не в римской публичной сфере, а со своим племенем, успешно разграбил Рим.

Существовала и определенная ирония. При романизации варвары теряли те качества, которые римляне ценили в них как в солдатах. Они становились образованными, но зачастую грубоватыми римлянами не самого лучшего сорта — не более храбрыми, верными или доблестными, чем обычные граждане. Впрочем, прозелиты, как известно, часто фанатичнее традиционно верующих. Обращенные в цивилизацию Рима и правильное имперское христианство варвары действительно становились отпетыми защитниками римского мира. Для этого требовалось полное и всестороннее погружение в римскую публичную сферу: поведение, противоречащее римским нормам, должно было высмеиваться, наказываться и, главное, препятствовать процветанию.

У народов, постепенно романизировавшихся, публичная сфера становилась отчасти римской, Даже завоевав римские земли, варвары попадали под влияние римского образа жизни. Пытаясь строить государство, они не имели другого работающего образца, кроме Рима (на Востоке ориентиром могла служить Персия, но для западных варваров альтернатив не существовало). Поскольку римская государственность была завязана на публичность, любой народ, строивший свое государство, до изобретения другой модели неизбежно начинал романизироваться.

В поздней Античности и раннем Средневековье, однако, эта сфера неуклонно сокращалась — именно так уходил римский мир.

Процесс романизации шел медленно, но верно. Классический пример — вестготы. Войдя в Испанию как народ, не желавший смешиваться с римлянами, считавший себя выше их и исповедовавший еретическое арианство, через 200 лет они переняли византийский ритуал, уравняли римлян с готами в правах и приняли православное католичество, в том числе потому, что оно лучше подходило для построения качественного государства. Готы постепенно становились римлянами, продолжая называть себя готами. Романизация продолжалась на землях, уже не контролируемых Империей, вплоть до мусульманского нашествия, когда Халифат предложил принципиально иную модель.

В частной сфере разнообразие сохранялось: работали семейные и родовые традиции. На публичном уровне — в городе, на службе, на рынке — действовали римские нормы, но внутри семьи оставалось «свое». Даже в сфере публичного допускались отступления, объясняемые местным патриотизмом. Так возникали разные «сорта» римлян: италийские, африканские, греческие, малоазийские, сирийские, египетские. Среди цивилизованной части этих народов были люди, искренне считавшие себя римлянами и никем другим, но сильно отличавшиеся от римлян другого «сорта». Бритты и галлы, например, недолюбливали друг друга.

Альтернативную римской модель предложил именно Карл Великий. С него уместно отсчитывать начало Средневековья и конец Поздней Античности — не только потому, что он стал альтернативным императором (это формальность), а потому, что начал последовательно сокращать сферу публичного. Эта тенденция в европейской цивилизации продолжается едва ли не до наших дней. Сфера частной жизни вторглась в традиционно публичные области: личность самовыражается, и требовать от людей стандартного поведения теперь считается недопустимым.

У римлян же вторжение публичного в частное было, пожалуй, меньшим. То немногое, что отводилось частной жизни, они берегли. В древности семьи были крепкими, а с развитием христианского государства внутренняя жизнь малой семьи была оставлена на усмотрение ее членов — там они могли жить как хотят.

Готы, в отличие от римлян, запрещали браки с римским населением и старались селиться компактно. В результате романизировалась в первую очередь верхушка, которая одновременно выстраивала государство по римским образцам. Народ же оказывался почти на положении федератов собственных королей со всеми вытекающими последствиями: нелояльностью, армейскими мятежами и гражданскими войнами в вестготской Испании. Центральное готское правительство неизбежно занимало позицию римского — как следующий по степени романизированности институт.

Внутренний мир готов, особенно тех представителей верхушки, что сохраняли связь с племенем, — крайне интересный вопрос. Здесь серьезную роль играла церковь. Церковное воспитание и образование глубоко романизировало и оторвало элиту от племенной соеды. Короли вроде Хиндасвинта и Реккесвинта, представлявшие высшую гото-римскую верхушку, по сути, являли собой готоговорящий вариант римских цезарей и мало отличались от римских императоров.

Иная ситуация складывалась с теми, кто жил на земле в качестве племенного вождя, первого среди свободных, главы многих клиентов. Их семьи, как, например, супруга и дочери Сигерика, изначально существовали в более трайбалистских условиях — и именно здесь, на стыке римского публичного идеала и родового уклада, и решалась судьба пост-римского мира.