Никто не сможет мне помешать

Вернувшись в съёмную однушку на окраине — притон местного алкоголика, где я жил под чужим именем, — я швырнул куртку в угол. Ярость от увиденного разрасталась в тупую злобу, требующую выхода.

Комната встретила затхлостью, сыростью и дешёвыми сигаретами, пропитавшими каждый угол. Старая мебель, облупленные стены, потрескавшийся потолок с грязными разводами — обстановка совпадала с моим состоянием, будто издевательски отражая внутренний хаос и пустоту. Я рухнул на кровать и уставился в потолок, позволяя мыслям блуждать.

Пытаясь переключиться, я поднялся и прошёлся по комнате. Под ногами хрустнул забытый окурок. На подоконнике — грязная чашка с засохшим чаем, рядом — вчерашняя газета. Я машинально развернул её. Заголовки — тоска: заседания, перевыполнение плана, чьи-то похороны. Пробежал строки, не вникая, и скомкал.

В голову полезли странные вопросы: что дальше — после неё? Сколько ещё придётся убрать, чтобы наступила тишина? Или тишина — миф? Может, порядок, за который я держусь, уже развалился, а я делаю вид, что нет? Мысли тянулись, липли, как патока, — но отвлекали. И это было полезно. Хоть на минуту.

Советские люди всегда были для меня стадом — управляемым, уверенным в собственной безопасности. Теперь одна овца вырвалась и поставила под угрозу всё, что я выстраивал. Цинично усмехнувшись, я сжал кулаки: злоба пульсировала в венах, требуя немедленного выхода.

Чтобы не сорваться раньше времени, решил навестить старую знакомую — Любку, местную девчонку, спивавшуюся год за годом в хрущёвке на Преображенке. Жизнь давно пошла под откос, почти не выходила из дома, жила на подачки, иногда брала за бутылку, но без торга и лишних вопросов. Убогая квартирка на первом этаже подходила идеально — тихо, неприметно, с полным равнодушием ко всему.

Одевшись в тёмное, спрятав лицо в поднятый воротник и прихватив немного денег, покинул временную берлогу и направился к её дому. Декабрьский вечер захватил улицы, промозглый ветер с колючими снежинками больно бил по лицу, словно усиливая внутренние терзания. Под ногами хлюпал грязный снег, освещённый тусклым светом фонарей.

Когда позвонил в дверь, открылась почти сразу. На пороге стояла Любка — в привычном запущенном виде, но с остатками женственности, цеплявшими взгляд. Лицо распухшее, под глазами тени от бесконечных запоев, кожа серая, но черты мягкие, когда-то, вероятно, красивые. Волосы спутанные, неухоженные, но с природной густотой, неподвластной ни водке, ни грязи. Мутный взгляд с поволокой, не совсем пустой — в нём теплилось нечто, едва заметное, как тлеющая сигарета в пепельнице. Одежда — растянутая кофта, заплатанная на локте, и спортивные штаны, давно просившиеся в мусор.

Узнав, ничего не сказала, молча развернулась и пошла по узкому коридору, оставив дверь открытой. Это молчаливое безразличие и ценилось: ни жалоб, ни вопросов, ни сцен. Просто существование — как фон, как занавес, который можно отдёрнуть в любой момент.

Воздух внутри был удушающим — густая смесь перегара, табачного дыма и застарелых, нестиранных вещей. Молча прошли в убогое спальное логово: диван с выцветшим покрывалом, облупленные обои, журнальный столик с полупустой бутылкой дешёвого вина и переполненной пепельницей. Обстановка знакомая, до тошноты привычная.

Сел на край дивана, стараясь не касаться лишних поверхностей, и внимательно следил за неловкими движениями. Женщина явно приняла лишнего, шатало, взгляд расфокусирован, и это бесило ещё сильнее. Чем дольше смотрел на жалкое существование, тем отчётливее ощущалась нарастающая агрессия, смешанная с презрением и отвращением.

Но знал точно: скоро вся накопившаяся ярость найдёт выход, и ничто не сможет помешать.

https://author.today/work/497596