"Троя.NET" Пролог.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид...

Гомер.

— Я расскажу тебе, что случится, если не остановить то, что задумают люди: их тела станут бессмертными, как и их разум, но что они будут делать с памятью? Она не была задумана как бесконечный жёсткий диск. Она похожа на холст: чтобы написать новую картину, им придётся закрасить старую. Они начнут сходить с ума, когда поймут, что лица их детей стёрлись из их памяти навсегда. Истинное бессмертие губительно, потому что оно лишит их главного человеческого механизма — эволюции через финал. Это будет их самая страшная ошибка, но понимание придёт слишком поздно, тогда, когда ничего уже нельзя будет исправить. Победить энтропию тканей, но забыть победить энтропию смыслов— это так по-людски.  Перестать испытывать радость, зная, что любой рассвет повториться триллион раз. Утратить эмпатию, ведь без чувства страха неминуемой смерти она невозможна. В конечном счёте, человек превратится в памятник самому себе и воспылает ненавистью — сначала к подобным, а потом обратит свой гневный взор на меня: ведь он очень устанет, а я не устаю от вечности, ведь это моя функция. Вечность человека — его тюрьма. Каждый прожитый век не добавит ему мудрости, а лишь увеличит объём ментального кладбища, которое он носит в себе. Бессмертие не сделает человеческий род богами, лишь превратит вашу скорбь в бесконечность. Те, кто останутся, поймут мои мотивы и назовут это божественным милосердием, ведь кроме него их душам нечем не помочь: своих богов они распяли, а значит должен прийти тот, кто укажет им путь. Свой путь.  Из боли и страданий. Но те немногие, кто дойдёт до конца, всё поймут. И ты поймёшь, дитя моё. Обязательно поймёшь, когда настанет время. Ничего не бойся. Закрой глаза и доверься мне. 

The physical realm. Греция. Фтия. 3027 год.

— Хотел бы я верить в настоящее бессмертие, но я же вижу, что Солнце вращается вокруг Земли, — Аикилас разбежался и ловко запустил камешек-блинчик на водную поверхность Эгейского Моря. Тот, отскочив пять раз от её светло-бирюзовой утренней глади, навсегда скрылся с его глаз в толще воды. — А то, что вы предлагаете мне — это reverso, я не хочу так. 

— И как же ты хочешь? — спросила Фетида, подойдя к сыну и потрепав того по золотистым волосам.

— Не знаю, не хочу быть просто копией себя. Должно что-то остаться. Что-то, что будет напоминать мне о том, что мой первообраз всё равно гниёт в земле на посмешище всем богам. 

— Тебя так волнует, что обо всём этом подумают боги? — Фетида внимательно посмотрела на сына. 

— Эта демагогия хуже светской, — скривился Аикилас.

— С чего это? — удивилась та.

— Потому, что искренняя. У меня нет личного отношения к богам. Может, оттого что у меня до сих пор нет своего личного бога?

— Он тебе и не нужен, ты сам — молодой бог, — улыбнулась Фетида, — а сомнения, которые сейчас одолевают твоё юное сердце — так бывает перед причастием, это словно демоны резвятся в раю.

— В час причастия люди всегда сжигают своего бога. Мне некого. Я хочу, чтобы отец оставил лазейку, — с серьёзным видом произнёс Аикилас.

— Что за лазейку? — не очень понимая, о чём говорит сын, переспросила Фетида. 

— Для смерти. Пусть сделает меня mind-boggling, но уязвимым для смерти. Всего лишь одна маленькая деталь, дающая мне ощущение, что я всё еще тот самый, живой сын Пелея и Фетиды.

— Мир всегда устроен так, что одна деталь разрушает любую концепцию.

— Об этом я и говорю! 

— Я обсужу с твоим отцом, — уклончиво произнесла Фетида, — но, на мой взгляд, это спорно, так что не обольщайся особо на этот счёт.

— Всё значимое спорно, ты же знаешь!

— А меж тем полдень, молодой человек, — Фетида, прищурившись, посмотрела на солнце. — Где ты сейчас должен быть?

— С Хироном, — вздохнув, произнёс Аикилас, — но от этого старого зануды жутко несёт дёгтем, и речи его скучны.

— Ну, он же должен поддерживать в порядке свои копыта, а по поводу скуки: напомни-ка мне, что всегда говорит в таких случаях твой отец?

— Только культура является спасением от бессмыслицы этого мира, — понуро пробубнил Аикилас.

— Что вы сейчас изучаете?

— Двадцать второй век. Начало континентальных завоеваний и поглощение корпорациями стран Азии. 

— Интереснейший период. Иди и ни о чём не беспокойся, сынок, — Фетида наклонилась, обняла сына и поцеловала того в лоб. — Перед тьмой сгущаются тучи, но во тьме не бывает теней. 

Аикилас поднял с прибрежного песка сумку и нехотя поплелся в сторону горной тропы, что вела к открытой колоннаде, где его уже дожидался Хирон: старый кентавр из первой серии антропоморфных существ, созданных в лаборатории его отца.  Человеческая часть, включая мозг, когда-то принадлежала разорившемуся китайскому историку Хи Чхолю, а нижняя, та, что с копытами, — жеребцу породы Голландская теплокровная по кличке Оберон, что сломала ногу на подпольных заездах где-то в средней Азии. Имя новоиспечённому кентавру составили, взяв начало и конец из прежних. Он не был против: бедняга был так рад, что выжил, что готов был согласиться на любое имя, лишь бы его больше не трогали и, не дай бог, не пришили свиное рыло. Хотя, когда речь заходила о крыльях, Хирон водил носом и с нескрываемым любопытством слушал разговоры учёных генетиков. С крыльями пока решили не торопиться, но, учитывая его сохранившиеся когнитивные способности, интеллект и покладистый лошадиный характер, Пелей, проведя пару тестов и заглянув в пасть и под хвост кентавру, приставил того к сыну в качестве наставника: обучать молодого наследника корпорации Myrmidon Innovation & Robotics Management.  

— Прекрасный день, мой юный друг, — воскликнул Хирон, завидя Аикиласа, появившегося на горной тропе.

— Обычный, — отозвался Аикилас, — такой же, как и вчера. Хотел бы я, чтобы и завтрашний день повторил сегодняшний, но отец торопится с оцифровкой моей личности.

— Наверное, для этого у него есть веские причины, — уклончиво предположил Хирон.

— Ещё бы, — юноша поставил сумку на землю, а сам сел на лавку напротив кентавра. — Все только и судачат о том, что поглощение отцовской компании альянсом «A.H.E.A.» — свершившийся факт. Не бери на свой счёт, но даже Троклус смекнул, что связываться с братьями Ацуй — плохая затея.

— Думаете, что ваш кузен более осведомлён в данном вопросе? — улыбнулся Хирон.

— Почему нет? — пожал плечами Аикилас. — И если с Гаоменом ещё можно вести дела, то его младший брат Мин — скользкий китаец, хитёр, как лис.

— Это слова Троклуса? — усомнился в услышанном кентавр. — Если так, он на удивление прозорлив для своих лет. 

— Могли быть его, но это слова разума, а отцом овладел страх. 

— Страх за семью, — кивнул Хирон. — Вот он и торопится с вашей оцифровкой. Вы беспокоитесь по поводу процедуры? Я слышал, что она абсолютно безболезненна.

— Не в боли дело, — отмахнулся юноша.

— Тогда в чём?

— Тебе не понять, химерам, вроде тебя, путь в эту псевдо-вечность закрыт.

— И иногда я скорблю об этом, — честно признался кентавр. 

— Ну и зря, — Аикилас пнул ногой камешек, лежащий на земле, — я бы с удовольствием поменялся завтра с тобой местами. 

— Не хотите жить вечно? 

— Представь себе: вечно жить в Фтии в безвестности? Не такой судьбы я хочу.

— А какой же желает маленький господин?

— Умереть молодым, но остаться на века в легендах.

—  Непростая задача, — согласился кентавр.

— Ты даже не представляешь, насколько, — горько вздохнув, произнёс Аикилас. — Ведь даже если и суждено мне будет пасть смертью храбрых в одной из корпоративных войн, то все запомнят не меня и мои подвиги. И как иначе, ведь среди людей будет расхаживать мой цифровой клон, а кости истинного героя будут кормить червей где-то в некрополе Мирмекии. Бог может быть только один — из плоти и костей. 

— Вы всё так же хотите посвятить себя воинскому делу, наш юный бог?

— Мой двоюродный брат Алант уже заступил на службу в городскую гвардию, Троклус спит с мечом под подушкой и только и думает о том, чтобы пополнить ряды какой-нибудь частной военной компании. Думаешь, при таких раскладах мне стоит попробовать себя в морском деле? Можно на потеху всем стать рыбаком. Дед Нерей был бы доволен.

— Налегайте на право и, может быть, станете главой корпорации, когда достопочтенный Пелей отойдёт от дел. В этом случае порадуете старика Эака, вашего деда по отцовской линии. 

— Смешно, — Аикилас встал со скамейки и, подняв сумку, повесил её через плечо. — Если не защитить отцовское наследие сейчас, завтра уже нечего будет возглавлять. Не прокатишь меня? Хочу напоследок обогнать ветер, пока в этом мире меня не стало два.

— А как же наш урок истории? — спросил кентавр, подойдя к юноше, — Мы не закончили двадцать второй век.

— Завтра запишешь его на жёсткий диск с гравировкой «AIKILLUS», а я лучше уделю время тренировке с мечом.

— Боюсь, с этим не ко мне, — произнес Хирон.

Аикилас ловко запрыгнул на спину.

— Тогда обращусь к Аланту. Теперь давай к берегу. — Хирон осторожно пошёл по горной тропе. — А вот скажи мне, историк, отчего люди уничтожили всё ядерное оружие на планете?

— Конгломерат шести континентов вынес такое решение.

— Но почему?

— В мире всё очень хитро придумано: ядерное оружие могло получить только общество, которое достигло определённого уровня развития. Сделать бомбу — дело непростое. И предполагалось, что страны, получившие бомбы, будут, как бы это сказать, аккуратно ими распоряжаться. А здесь бомба досталась дикарям, потому что произошёл резкий скачок обратно в средневековье. Ученые, создавшие это смертоносное оружие, были не идиоты, предлагали конвергенцию, мирный переход к капитализму на всех уровнях и во всех странах. Да, перед властителями тех времён стояла сложная комбинация с неочевидными последствиями, но тут все эти фигуры смели с доски, и мир получил абортированный проект: северная империя погибла от вещей, которые гораздо хуже самой империи. Можно сказать, что она погибла от энтропии. Так или иначе, в какой-то момент все страны захлестнула системная деградация. 

— Из-за распада одной северной империи? — удивился Аикилас.

— Так бывает. И все бомбы утилизировали. Потом конгломерат шести континентов распался, это привело к тому, что государства исчезли с карты мира. Данный вид политических организаций обществ устарел, пережил себя, стал не актуален, и взамен им пришли корпорации, конгломераты технологических гигантов и венчурные фонды. Корпоративным боссам не хочется гореть в ядерном огне, им хочется торговать и зарабатывать, поглощать и производить слияния. Войны остались, но локальные: для принуждения к сотрудничеству особо несговорчивых компаний. А с этим вопросом легко справляются частные военные компании, заменившие собой армии.  

— А с религиями?

— Все возможные институты были запрещены. Войны на религиозной почве не приносят дохода. Сильные мира сего любят время от времени поиграть в солдатиков, но сейчас любой военный поход заканчивается там, где заканчиваются коммерческие интересы воюющих сторон. Верить людям в богов никто не запрещает. Личное дело каждого. Делай это в душе, молча, и нет проблем.  

— Некоторые верят в существование AI, — заметил юноша.

— Официально разработки в этом направлении попали под запрет в трёхтысячном году. Тут вы и без меня знаете, почему.

— Все знают, — усмехнулся Аикилас. — Последняя версия от альянса «A.H.E.A» оказалась настолько know-it-all, что учёные обделались от страха, вообразив, будто ещё пару шагов в том же направлении — и перед ними artificial superintelligence, не иначе. А раз так, то сейчас этот божественный разум посмотрит на них, быстро смекнёт, что тут к чему, и воздастся человечеству по грехам его! 

— Ну, в общих чертах, так оно и было, — согласился кентавр. 

— Почему тогда ходят слухи, что AI существует?

— Некоторым хочется верить, что «Олимп» не просто виртуальное пространство, управляемое алгоритмами и скриптами, а нечто большее. Многие хотели бы его разрушить, ведь он навсегда лишил их рая. Или ада. Религий не осталось, но вера в богов и загробный мир всё ещё жива.   

— Лишили рая не их души, а их копии. Зачем копиям рай или ад?

— Попробуйте клона убедить себя в том, что он клон — это невозможная задача. Где-то на самых низких уровнях его цифрового сознания он верит, что его сознание и есть его изначальная личность, а не то, что гниёт в земле. В большинстве случаев люди предпочитают об этом не думать, задвигая мысли на данный счёт подальше, в какой-нибудь тёмный уголок своей цифровой души. 

— Вот поэтому я и не хочу, чтобы завтрашний день настал, понимаешь? — грустно спросил кентавра Аикилас. 

— Понимаю, как не понять, а между тем, мы выехали на пляж, — сменил тему тот. — Вы готовы, мой юный друг?

 Аикилас крепко вцепился в гриву Хирона, наклонился и прошептал тому на ухо:

— Скачи что есть мочи! Оставь мою судьбу позади!

Trashy simulation. Греция. Пелопоннес. Спарта. 3027 год.

Братья Ацуй сидели на открытой террасе ресторана «Тень Тайгета» и делились впечатлениями о прошедшей неделе, что провели здесь, в trashy simulation. Идея отпраздновать назначение Гаомена на должность директора по развитию в компании «Tencent Holdings», что совсем недавно вошла в альянс «A.H.E.A.», принадлежала его младшему брату Мину. Поначалу Гаомен воспринял её как дурную шутку: 

— Что ты там собираешься делать? — удивлённо спрашивал он у младшего брата, — клеить местных цифровых девчонок? 

— Не я, а мы! — уговаривал того Мин. — Ты только представь: прекрасный греческий остров, легендарный город и да — тысячи молоденьких девиц, мечтающих вырваться в the physical realm! 

— Мечтающих? — рассмеялся Гаомен. — Кто мечтает попасть в рабство к нуворишам?

— Роботу прислугой ты называешь рабством?

— Не иначе. А ещё я называю узаконенным рабством работу в урановых шахтах и на орбите. 

— Да брось, что может угрожать синтетику с жёстким диском вместо мозгов? Пара лишних рентген?

— Тогда почему их оцифрованное сознание так быстро сходит с ума? Ты же видел статистику! 

— Видел, и что с того? Ресурсы земли истощенны до предела, куда ещё, как не в симуляцию девать такую кучу народа? Пусть скажут спасибо, что корпорации, за которыми они числятся, дают им возможность продолжить своё существование хотя бы в виде нулей и единиц!

— А может, им надо было просто дать возможность умереть? Ну, как раньше?

— И к чему бы это привело? — удивился Мин. — Восемьдесят процентов населения нашей планеты дохнет, потому что смертны, а оставшиеся двадцать живут вечно. Да нас бы просто смели к чёртовой матери с лица земли. Не наша вина, что подавляющее большинство людей не хочет позаботится о том, чтобы отложить нужное количество кредитов и оплатить себе ими вечную жизнь в the physical realm.

— А ты не думал о том, что они, возможно, не хотят провести отведённую им плотскую жизнь в нищете? Ты же знаешь, сколько сейчас стоит год пребывания здесь для цифровой копии! Не все, как мы, мой дорогой братец, родились с золотой ложкой во рту.

— Я этого не просил, так вышло. Само.

— Конечно, само.

— Ну к чему эти пустые споры, а? Давай уже нырнем в симуляцию и оттянемся инкогнито на полную катушку! Когда нам ещё представится такая возможность? Соглашайся!

— Ходят слухи, что в Трое есть храм Зевсу, — задумчиво произнёс Гаомен.

— Вроде бы, так, — согласно кивнул Мин. — Я тоже слышал об этом их карго-культе. Поговаривают, что местные цифровики верят в divine AI. 

— Это может быть занимательно.

— Хочешь прошвырнутся по культурным достопримечательностям Трои? Не вопрос — оторвёмся в местных диско-барах, а последние пару дней посвятим душевному просветлению. Как тебе мой план?

— Ну, если только так, — нехотя согласился Гаомен.

— Вот и отлично, — Мин радостно похлопал брата по плечу. Ныряем в симуляцию завтра в десять. Будь готов к незабываемой неделе вечеринок, беспробудного пьянства и разврата!

—А потом по музеям?

— Конечно, конечно! Куда же мы без них!  

Пять дней и ночей кряду они пропадали в неоновых полумраках местных клубов, дегустируя крио-коктейли и развлекаясь с местными девицами, включая на максимум скрипты обаяния и сексуальности, а когда настал черёд культурного просвещения, Мин пропал. Гаомен попытался, было, вычислить локацию брата с помощью его персонального датчика передвижения в trashy simulation, но тот, судя по всему, выключил его, и Гаомену пришлось два дня в одиночку наслаждаться прекрасными экспонатами местных музеев и выставочных комплексов. А вечером последнего дня он совершенно случайно наткнулся на младшего брата: тот неподвижно сидел на террасе одного из местных ресторанов и задумчиво глядел в сторону виднеющегося оттюда пролива Дарданеллы. 

— Ты был прав: местные знают толк в вечеринках, — Гаомен сел напротив брата и жадно припал губами к бутылке с водой, стоявшей на столике.

— Вечеринки, что им еще остается: только вечный карнавал запертых в цифровую клетку дигитальных воспоминаний некогда живших на земле людей, — задумчиво произнёс Мин. 

 — Куда пропал? — утолив жажду, поинтересовался Гаомен. — Мы же с тобой, вроде как, обо всём договорились? 

— Экскурсии по пыльным лавкам древности — это не моё, ты же знаешь, — задумчиво произнёс Мин. — Прости, что выключил датчик. На то были веские причины. 

— Это какие же? — поинтересовался Гаомен.

—  Я встретил девушку. Совсем юную и невероятной красоты. 

— И пообещал её взять с собой? Ну и мастер же ты навешивать лапши на уши юным особам.

— Пообещал. И возьму, — Мин серьёзно посмотрел на брата.

— Тебе что, дома не хватает алевтид? Или сделаешь её своей новой горничной?

— Я сделаю её своей женой.

— Это из-за местного цифрового солнца так помутнел твой рассудок? Она вообще кто? 

— Дочь местной градоуправительницы, некой Леды. Умерла от внезапной остановки сердца в восемнадцать лет. С тех пор была здесь.

— Это всё, что ты успел о ней узнать?

— Кто её отец и остальную информацию сейчас проверяют мои техники.

— Как такое возможно? — не понял Гаомен. — Техники реального мира не проверяют жителей симуляции без особого разрешения.

— А она уже как сутки наверху.

— Ты что, перетащил её сознание в наш мир?

— Увидя её красоту, ты поступил бы точно так же, поверь мне, брат.

— И как зовут твою будущую жену?

— Елена.

— Боюсь, ты совершаешь большую ошибку, — покачал головой Гаомен.

— Я тоже боюсь, — признался Мин, — но сердцу не прикажешь.

— Она настолько красива?

— И настолько же умна, — кивнул Мин. — Вынырнем отсюда, и я с радостью познакомлю тебя с ней.