Прошедшему дню пионерии посвящается..

Давным-давно, в прошлом тысячелетии...

Училась я тогда в школе. В обычной школе, в которую девочки ходили в коричневой форме с чёрным фартуком. Но из-за океана уже веяло свежим ветром перемен, и мы иногда предавались фантазиям, что было бы клёво, если бы нам разрешили ходить в школу, в чём захочется.

И вот, классе, кажется, в восьмом, на волне гормональных изменений мне вдруг захотелось почувствовать себя женщиной, а не пионером. И я перед выходом из дома взяла мамину помаду и накрасила себе губы. Пока шла в школу, я воображала себе, как войду в класс и все ахнут. Но никто ничего не заметил. Ну и фиг с ними, не очень-то и хотелось, — подумала я и сосредоточилась на математике, забыв про помаду.

Но на первой перемене подружка Машка полутактично сказала мне, что, кажется, я перестаралась. Я пошла в туалет, посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Губы были намного ярче, чем были, когда я выходила из дома. Я попробовала смыть помаду, но ничего не вышло, краска как будто впиталась в губы и не смывалась. В результате я достигла обратного эффекта: от моих усилий губы припухли и стали ещё ярче. Я покрутилась перед зеркалом, пытаясь придумать, что с этим делать. Ничего не придумывалось. Поставив несколько натурных экспериментов, я пришла к выводу, что прикрывать губы рукой или пытаться спрятать половину лица в ворот платья — не самая лучшая идея. Утешила себя мыслью, что на такую серую мышь, как я, никто никогда не смотрит, а значит, и губы не заметят, не заметили же до сих пор. Машка не в счёт, она моя подруга и иногда со мной разговаривает, а остальным до меня никогда дела нет. И этот план работал. До тех пор, пока на следующей перемене меня не схватила за рукав Мария Ивановна — русичка, старая грымза, гроза всей школы, слава богу, она в нашем классе ничего не преподавала. Она схватила меня за плечо и начала орать на весь коридор:

— Это что такое? Как тебе не стыдно? Сейчас же пойди и смой эту помаду!

Мне было стыдно. Очень-очень. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Но пол под ногами не захотел разверзнуться и спрятать меня. Поэтому я проблеяла что-то вроде:

— Не могу.

МарьВанне мой ответ ожидаемо не понравился.

— Что значит «не могу»? В школе нельзя пользоваться помадой. Быстро иди смывай!

— Она не смывается, — ответила я, чуть не плача.

— Я тебе щас покажу, как она не смывается!

Она схватила меня за волосы и потащила в туалет. Я уже практически рыдала. Она грубо умыла меня, размазав по лицу слёзы и сопли. Помада, естественно, не смылась. Но это её не остановило, и она решила сделать из меня наглядное пособие. Выволокла меня назад в коридор — спасибо, хоть не за волосы, а за воротник, — и принялась читать лекцию о том, какое поведение в школе допустимо, а какое нет. Я уже почти ничего не слышала. От страха и унижения у меня темнело в глазах и подкашивались ноги. Мне казалось, что весь коридор народа смотрит на мой позор и злорадствует: «Так ей и надо, не фиг выпендриваться!» В конце концов МарьВанна выдохлась и закончила тем, что за своё поведение я должна остаться после уроков и вымыть коридор на этаже.

Остаток уроков я провела в чёрном вакууме. Я чувствовала, что на меня все смотрят, поэтому не поднимала глаз от пола, чтобы не встретиться ни с кем взглядом, и специально не прислушивалась к разговорам, чтобы не услышать, как меня обсуждают. Мне казалось, что одноклассники шарахаются от меня, как от прокажённой, чтобы не заразиться моей невезучестью.

После уроков я пришла к МарьВанне в кабинет, морально готовясь к получасовой лекции о том, какая я плохая. Но, наверное, МарьВанне вопить без зрителей было неинтересно, и она просто выдала мне швабру с ведром и указала фронт работ.

Я возила шваброй по полу, а внутри меня кипели злость и обида.

Чёртова помада. Почему мне так не везёт? Как мне теперь дальше жить? После такого позора один путь — пойти и утопиться, как Герасим в «Муму» или Катерина в «Грозе». Найдут мой распухший труп в проруби, вот тогда МарьВанна раскается, что меня за волосы таскала... Да ни фига она не раскается, МарьВанна этого от меня и ждёт. Неспроста же нас постоянно заставляют читать эту фигню про утопленников и приучают им сопереживать. Это чтобы, попав в похожую ситуацию, мы пошли и утопились, а не пытались выпендриваться и возражать. Никто никогда не включит в школьную программу каких-нибудь мушкетёров или Спартака, никому не нужны борцы с системой, ими управлять неудобно. Не пойду топиться. Не дождётесь. И вообще, в той проруби глубина полтора метра — фиг утопишься.

Я махала шваброй, представляя, что это я закапываю труп МарьВанны на пустыре. И думала, с каким облегчением вздохнёт вся школа, узнав, что можно больше этой мегеры не бояться.

В общем, трудотерапия подействовала на меня не так, как было задумано. Вместо того чтобы раскаяться, я начала себя чувствовать пострадавшей за правое дело борьбы за свободу самовыражения. Очень хотелось отомстить, но я не знала как.

Я вернула швабру с ведром в кабинет МарьВанны. Сказала, что всё сделала, она сидела за столом и проверяла тетради, на мои слова кивнула, и я по-быстрому сбежала, пока она не решила прочесть мне лекцию о пользе труда и вреде помады.

Дома мысли пошли по второму кругу. Какой позор, и, наверное, всё-таки стоит попробовать утопиться. На меня же теперь все будут указывать пальцем. Через некоторое время всем надоест и они забудут, но до этого момента надо ещё дожить. Может, заболеть и отсидеться дома? Только как это сделать? Фокус с градусником и горячей водой больше не пройдёт. Может, руку сломать? Я примерилась к щели между шкафом и стеной: если сунуть туда руку и резко дёрнуть под удачным углом, то должно получиться. Нет, не проканает. Придут с работы предки, отведут в травму, там наложат гипс и отправят завтра в школу. Так я ничего не добьюсь.

Я порыдала в подушку, стало легче. К приходу родителей я умылась и достаточно убедительно изобразила «у меня всё нормально».

Когда я мыла вечером посуду, то всё ещё не знала, как отмазаться завтра от школы. И всё думала, как такое можно пережить. Почему-то вспомнился какой-то фильм про рабов: там мужика голым привязали к столбу и избили кнутом, а он выжил и пошёл дальше бороться со своими угнетателями.

Спала я плохо и с утра проснулась в каком-то изменённом состоянии сознания. Как зомби собрала портфель, оделась и с мыслью «Нас не сломить!» накрасила губы и пошла в школу. На морозе я немного пришла в себя, испугалась и облизала помаду, но было уже поздно.

Заходя в класс, я обмирала от страха: вот сейчас меня заметят и начнут показывать пальцем. Но всем было не до меня, все увлечённо переписывали друг у друга домашку.

Не знаю, как меня угораздило попасться на глаза МарьВанне. Может быть, она специально на меня охотилась. Но громкий голос:

— Ты опять за своё! — настиг меня чуть ли не с другого конца коридора.

Я почувствовала себя кроликом перед удавом. И не я одна — весь коридор напоминал сцену из «Маугли»: «Бли-и-иже, бандерло-о-оги!» МарьВанна разразилась очередной речью. Я стояла, опустив голову, и кивала, слабо улавливая суть.

— Бла-бла-бла... Ты же знаешь, что тебе за это будет?

Я к тому времени уже устала бояться, и мне было всё равно.

— Наверное, опять буду мыть пол. Мне же нечем заняться после уроков.

МарьВанна немного прифигела, но согласилась.

— Вот и хорошо. Тогда встретимся после уроков в моём классе.

Отвернулась и ушла.

Я не верила своему счастью, я думала, она лекцию читать будет до самого звонка.

Ко мне подошли несколько одноклассников. Макаров, главный двоечник класса, сказал:

— Ну ты крутая, Петрова! Саму МарьВанну отшила!

Я, всё ещё на адреналине после пережитого, ответила:

— Все, кто хочет приобщиться к моей крутости, могут помочь мне мыть полы после уроков.

Кто-то ответил:

— Не-е, это не круто...

Тут прозвенел звонок, и все потопали на урок.

После уроков я взяла ведро из кабинета МарьВанны, дождалась, пока все разойдутся, и принялась мыть коридор. Но тут припёрлись Макаров с Дудоровым.

— Чё? Моешь?

— А вы чё? Пришли помогать?

— Не-е. Мыть полы — это бабское дело.

— А таскать тяжести — мужицкое. Тащите воду.

— Не-е, мы не нанимались.

— И бросите девушку в беде? Какие ж вы после этого джентльмены? К тому же отсюда до мужского тубзика ближе.

— Ла-а-адно...

Дудоров метнулся за водой.

Потом они пялились на то, как я мою пол, и развлекали меня анекдотами средней приличности.

А потом я разошлась и решила пофлиртовать:

— Вы зачем сюда пришли? На губы мои пялиться?

— Нет. На сиськи, — ответил Макаров, и они весело заржали.

От смущения я споткнулась о ведро и перевернула его. Это меня взбесило, я схватила пустое ведро и запустила им в Макарова. И даже попала.

— Вы совсем придурки! Это всё из-за вас! Несите новое ведро.

Они продолжили ржать, рассматривая моё красное лицо. Но всё-таки пошли за водой.

Я размазывала воду по полу и слушала приступы гогота из туалета.

Меня бесило всё: чёртова помада, чёртовы придурки, чёртов пуш-ап лифчик, чёртова МарьВанна...

Они притащили воду. И я их спровадила:

— Спасибо за компанию. И валите отсюда. Щас МарьВанна выйдет мою работу проверять... Или вы хотите послушать лекцию о пользе мытья полов?

Слушать лекцию они не захотели и свалили.

Я домыла пол. Вернула ведро с тряпкой в класс МарьВанны. У неё был урок у старшаков. Она строго на меня посмотрела, но потом только рукой махнула. И я по-быстрому смылась.

Я боялась, что Макаров с Дудоровым ждут меня у школы и продолжат отпускать шуточки по поводу моей груди. Но они куда-то делись. И слава богу.

По пути домой я споткнулась о бордюр, разбила коленку и разорвала колготки.

Дома я промывала коленку холодной водой из чайника и рыдала. На фиг эту помаду. На фиг эту борьбу за свободу самовыражения. Я намылась полов на десять лет вперёд. И вообще, карьера великомученицы меня не прельщает. Хочу опять быть серой мышью, которую никто не замечает.

На следующий день я запихала пуш-ап лифчик в дальний угол шкафа и надела обычный, который к тому же был мне уже маловат. Дышать тяжеловато, зато пялиться не на что.

Но когда я вошла в класс и села на своё место, я поняла, что моей карьере серой мыши пришёл звездец. Потому что все на меня оглядывались и Машка меня спросила:

— А правда, что ты отлупила Макарова ведром так, что он отлетел?

— Вообще-то, это ведро от него отлетело...

— Так значит, про ведро — это правда?

Но тут прозвенел звонок. А через пять минут после начала урока в класс заглянул старшак и сказал, что Петрову вызывают к завучу.

Завуч прочитала мне длинную лекцию, которая начиналась с того, что я всегда была хорошей девочкой и хорошо училась, а завершилась тем, что МарьВанна жалуется, что я плохо себя веду, и учеников много, а МарьВанна одна, и давайте жить дружно. Из длинного монолога я поняла, что меня могут отчислить из школы. Я прониклась важностью момента и поняла, что надо идти ва-банк. И начала плакать, благо слёзы уже и так давно просились наружу.

— Я не виновата... МарьВанна сама меня умывала, нет на мне никакой помады... Это у неё зрение плохое... А она меня за волосы таскала... А теперь меня из школы из-за неё выгонят... Я в институт хотела, а теперь куда мне идти... Только топиться или с крыши прыгать... Ы-ы-ы...

Завучиху проняло. Она начала метаться, как наседка, вытирать мне слёзы платочком, поить меня водичкой, уверять, что никто меня из школы не выгоняет и вообще она поговорит с МарьВанной, чтобы она меня больше не трогала.

От неожиданности я даже перестала плакать. Что, вот так просто? Просто поплакать — и все проблемы сразу решатся? Жаль, с предками такое не прокатывает.

В класс я вернулась с уверенностью, что всё будет хорошо. Постучалась, спросила: «Можно войти?» — и, дождавшись утвердительного ответа физика, прошла на своё место с улыбкой на лице. Весь класс, включая физика, проводил меня взглядом. Я села на своё место на предпоследней парте и кивнула физику, разрешая продолжить урок. Он опомнился и хлопнул в ладоши, привлекая внимание класса. Это были мои двадцать секунд славы.

Потихоньку всё утихло. МарьВанна ко мне больше не подходила, но и я старалась её избегать.

Мои отношения с мальчиками заметно улучшились. Они стали меня замечать. Они стали меня приглашать. И мы вместе исследовали заброшки, лазили на подъёмный кран на стройке, жгли костры в лесу и убегали от ментов. Было весело.

Декоративной помадой и пуш-ап лифчиками я с тех пор не пользуюсь — от них одни неприятности