Когда яблоко упало не туда... Об авторской стратегии Наринэ Абгарян и "современной притче"

Примерно все книжные блогеры, кого я знаю, хвалят Наринэ Абгарян и её книгу "Понаехавшая". Мои знакомые хвалят. Незнакомые. И в этом окружении я — белая ворона, потому что хочу говорить о том, как Наринэ Абгарян мне НЕ понравилась. О том, как работает её книга, что заставляет целевую аудиторию влюбляться в неё и почему способ взаимодействия с читателем, который моделирует Наринэ, подходит далеко не всем (хотя и не делает её книгу "плохой литературой"). И ещё немного о том, как вышло, что у некоторых авторов труп оказывается теплее, честнее и ближе к читателю, чем тщательно выписанная другим автором лирическая героиня.

Почему иногда важно говорить "нет", пока все говорят "да"?

Признаюсь честно: у меня ушло много времени, чтобы решиться вообще написать эту статью. Не столько потому, что я не знала, как и о чём написать, сколько в силу того, что мне казалось очевидным — моё мнение противоречит общей тенденции, сложившейся в литературном и окололитературном сообществе. Оно неудобно, неуместно, может быть даже вредно: у женщин и без меня не так много поддержки, когда они пытаются добиться чего-нибудь стоящего в литературе. 

Но постепенно, размышляя о причинах, которые вообще побудили меня к тому, чтобы сформулировать, хотя бы для себя самой, именно такое мнение, я поняла, что в первую очередь мне важно поговорить не о Наринэ Абгарян, как таковой. Меня волнует отношение автора к читателям и читателей к автору. Вот, что для меня важно: нарративная логика, по-разному выстраиваемая разными создателями, даже когда текст ведёт к одним и тем же выводам.

И эта тема куда больше одной только книги или одного автора, поэтому, хотя Наринэ Абгарян и будет выступать в качестве главного иллюстративного материала, я постараюсь говорить не только про неё. Хотя и про неё в первую очередь.

Притча XXI века: ловушка жанра, из которой нет выхода

У меня нет намерения углубляться в литературоведческие термины в этой статье, но так или иначе, а говорить о текстах Наринэ Абгарян без минимального представления о жанрах, в которых они написаны, и некоторой специфике этих жанров — невозможно. Поэтому давайте определимся с тем, как мы будем понимать слово "притча" на протяжении всего обсуждения, и о чём я говорю, когда именно так определяю романы "Понаехавшая" и "С неба упали три яблока". 

Итак, притча — литературный жанр, характеризующийся иносказательностью, лаконичностью и дидактизмом, а также не способный к обособленному существованию: его смысл раскрывается при наличии определённого контекста, в отсутствие которого может иметь двоякие толкования, при этом являясь универсальным (то есть равно применимым к различным жизненным ситуациям).

При этом современная притча, в целом, фактически сохраняет свои прежние черты, за исключением, быть может, лаконичности — мы говорим о появлении притчевых романов, что было редкостью для жанра притчи в прошлом. Но иные характеристики сохраняются — меняется лишь "оформление", появляются современные темы, включается в качестве контекста сегодняшний день...

Почему же, если этот жанр продолжает существовать и активно развиваться, для романов Наринэ Абгарян он становится проблемой? В первую очередь дело в том, что сочетание назидательности и символизма у неё смещено в сторону первого. У читателя нет пространства для свободных толкований, весь символизм — исключительно внешний, тогда как на глубинном, моральном плане автора буквально берёт читающего за руку и приводит к определённым смыслам, ценностям и идеям, которые он должен вынести после прочтения.

И хотя это происходит мягко, почти незаметно, к концу книги человек, имеющий высокую чувствительность к авторской манипуляции, высокую потребность в самости, в присвоении опыта, а не получении морали, как таковой — начинает испытывать дискомфорт. И, быть может, даже злость. Потому что его глубинная потребность в пространстве для диалога и сомнений не удовлетворяется: он получает наставление, указание, не предполагающее не то, что противоречия, но и вовсе какого-либо ответа — автор высказался, точно лектор с трибуны, и ушёл. 

Учитель-лекарь-собеседник: ролевые модели автора и позиция читателя

Итак, теперь перед нами стоит вопрос: а кем же автор должен быть по отношению к тем, кто его читает? Есть ли у него вообще какие-то отношения с читателем или же концепция Ролана Барта о "смерти автора" благополучно снимает с оного автора какие-либо обязательства?

Я полагаю, здесь наибольшую значимость приобретает то, как написана книга. Можно уверенно заявлять, что смысл произведения рождается не в момент написания, а в момент прочтения, что читатель волен интерпретировать текст так, как хочет, исходя из собственного опыта, а не искать «единственно верный» смысл, заложенный автором. Однако если сам текст настойчиво твердит что-либо, у читателя не выйдет прочитать его иначе. 

Можно придумать смысл, вставить пропущенные буквы, если перед тобой "Нет в...е" — пожалуйста, расшифровывай хоть как "нет вобле", хоть как "нет величине", хоть любым другим способом. Но если тебе настойчиво раз за разом описывают героиню как "испугалась, сжалась, закручинилась, шарахалась, робко заглянула" — в ней не получится увидеть храбрость. Даже если где-нибудь посреди всех остальных описательных экзерсисов промелькнёт гордое "не дрогнула". Потому что до этого она уже продрожала почти весь текст.

В зависимости от того, как много пространства автор предоставляет читателю и насколько настойчиво даёт оценку своим героям в тексте, я бы предложила выделить три авторских ролевых модели: автор-учитель, автор-лекарь/врач и автор-собеседник. 

В первом случае мы встречаемся в тексте со вполне ясными моральными оценками и героев, и их поступков, не всегда выраженными напрямую, часто поданными через подтекст, через поведение героев и то, какие последствия следуют из их поступков, но очевидными. Автор чётко знает, к какой морали, какому выводу должен в итоге прийти читатель, и всячески читателю на неё намекает. 

Во втором случае — автор стремится не привести читателя к какой-то конкретной мысли, сентенции, взгляду на мир, но провести его через определённое переживание, чувственный опыт, в процессе которого и может зародиться нужная автору идея. Как врач, проводящий операцию, производящий лечение, он не может дать гарантии, что пациент "выживет" и непременно станет полностью здоров, однако он делает всё, что может, чтобы облегчить боль и болезнь своего подопечного.

И, наконец, в третьем случае автор ничего вовсе не требует от читателя. Он даёт ему свободу, однако не свободу пассивную (Я сказал, что хотел, я ушёл, дальше сами), но активную, вовлечённую свободу собеседника: читатель может не только вынести из текста мнение, полностью противоположное мнению автора, но и имеет достаточное количество аргументов и убедительных оснований в тексте для того, чтобы это мнение было признано. Чтобы вокруг текста возникла дискуссия. Чтобы было, о чём поспорить, появились сомнения и даже самый однозначный вывод в конце концов всё равно имел бы некоторую... червоточину. Неуверенность. Место для продолжения, скажем так.

В какой же позиции, относительно таких авторов, находится читатель?

Ясно, что с учителем возникают отношения "сверху вниз". Учитель не может и не должен вставать на одну ступень с учеником, потому что его роль и задача — быть авторитетом, быть убедительной фигурой, с которой будут брать пример, к которой будут прислушиваться, которой будут верить... Такие авторы особенно ценны для детей и юности: нам нужны чёткие и ясные критерии того, что хорошо, а что плохо, чтобы ориентироваться в сложном мире вокруг, нужна какая-то базовая моральная ориентация, которую помогут проложить более умные и знающие люди. И это не плохо! Это лишь один из способов познавать жизнь.

Второй тип автора, врач, относительно нас уже ближе, может быть даже рядом, но по-прежнему сохраняет позицию чуть сверху: он эксперт, специалист, он нас лечит, и хотя он подаёт нам руку, чтобы мы поднялись на его уровень, мы всё равно осознаём, что между нами не диалог равных. И по-своему это тоже хорошо, важно и нужно, ведь у каждого бывают дни, когда ты запутался, когда прежняя, заложенная "учителями", система моральных и нравственных оценок ощущается недостаточной. Скажем, автор-лекарь — это авторитетная фигура для подростка, причём не из взрослых, а из его же, подростковой, среды. Просто более успешная, более популярная и так далее.

Ну и наконец с третьим типом, автором-собеседником, читатель находится на одном уровне. Вот здесь уже приобретает актуальность и концепция "смерти автора". Читатель — со-творец, со-участник, такой же субъект в мире книги, как и автор. Его оценки, его восприятие становятся ключевыми и важнейшими для книги, ему и только ему решать, какой вывод он сделает (и сделает ли вообще) из книги. И такое чтение чаще оказывается востребовано полностью сформировавшимся читателем, ориентированным на самостоятельную этическую интерпретацию.

Портрет героини Наринэ Абгарян: когда автор не способен определиться, в какой роли ему выступить

Полагаю, вы заметили, что в предложенной мной классификации три ролевых модели автора как бы выстраиваются в шкалу, почти спектр, где их место определяется тем, какое количество свободы они готовы предоставить читателю. Можно ли в таком случае выделить переходные и промежуточные типы? Разумеется, как и в любой подобной системе. Однако для того, чтобы не усложнять текст, останавливаться на них подробнее и обсуждать отдельно мы не будем. Посмотрим на пример такого "переходного" типа, представленный как раз в текстах Наринэ Абгарян.

Её тексты, несмотря на то, что лишены прямых слов морали, построены на вертикальной, почти проповеднической модели. Они притчевы во всех смыслах. А жанр притчи, при всем уважении к нему, устроен так: есть учитель (автор-повествователь) и ученик (читатель). И учитель доносит до ученика некую простую, нравоучительную истину: «страдание очищает», «терпение — добродетель», «женщина всё вынесет». Эта мораль диктуется не потому, что автор груб, но потому, что жанровая оптика не предполагает альтернативных трактовок... 

В «Понаехавшей» многое замаскировано под байки и юмор, но мораль там весьма очевидна: про «простую женскую долю», про то, что стервы плохи, а смиренные хороши (хотя и несчастны, но это подаётся как некая высшая форма правильности). В «Трёх яблоках» назидательность и вовсе выходит на первый план, весь строй текста, замедленный, убаюкивающий, с повторами, работает как ритуальное пение, вдалбливающее идею святости пассивного страдания.

И в то же время автора словно бы боится пойти до конца, смущается этой откровенной морализаторской позиции, а потому всё время пытается её как-то спрятать, притвориться не учительницей, но собеседницей, вроде как вот, сидим на лавочке с подругой, болтаем о том о сём, о своём, о женском... Отсюда и нарочито разговорный стиль, сниженный тон, лексика, не соответствующая "высокой" литературе. И рядом с ней: метафоры, глубокий символизм, библейские отсылки, евангельская глубина тематики в "Трёх яблоках".

Тексты Абгарян строятся на эстетике памяти и выживания, где персонажи существуют скорее как носители состояния, чем как агенты действия. Однако при таком подходе страдание нередко лишается внутренней динамики и рефлексии, что затрудняет эмоциональную идентификацию. Стилистическая опора на гротеск и обобщённые типажи в «Понаехавшей» дополнительно усиливает ощущение схематичности, особенно в изображении женских персонажей. В результате произведения начинают восприниматься как нарративы с заданной эмоциональной интонацией, но без достаточной психологической глубины и этического напряжения, лишают читателя погружения и проживания по-настоящему объёмного опыта.

Желание совместить все три роли автора приводит не к тому, что читатель получает выбор или тройной эффект — оно приводит к тому, что любой эффект вовсе нивелируется. 

Наринэ любит своих героинь страдательной, монументально-нелепой любовью, и любовь эта столь велика, что вытесняет из текста не просто иные эмоции, но ещё и самого читателя.

Портрет трупа: когда автор ничего не требует от своего читателя, хотя ожидает многого

В противовес стратегии Наринэ Абгарян рассмотрим двух авторов, которые очень чётко понимают и выдерживают свою роль и позицию относительно читателя. Причём один из этих авторов как раз послужит удачным примером сочетания типов...

И начнём мы с Мэри Кессиди и её книги "Место преступления тело". Несмотря на то, что книга, как и "Понаехавшая" или "С неба упали три яблока" затрагивает тяжёлые темы (не только смерть, преступность и всё, с этим связанное, но также и войну, и трудности переезда, поскольку автора несколько раз вынуждена была менять место жительства: Шотландия, Ирландия, Британия...), здесь очень чётко сохраняется на протяжении всего повествования авторская позиция. Читатель — всегда собеседник. Его ничему не пытаются научить, не диктуют никаких моральных рамок, по сути даже о преступлениях говорится достаточно отстранённо, оценка происходящего мелькает лишь изредка, через личный опыт рассказчицы, не становясь обязательной и не призывая читателя соглашаться.

На всём пространстве объёмной книги, несмотря на то, что она содержит очень много искренних переживаний и эмоций Мэри Кессиди, читатель остаётся лишь наблюдателем, своего рода попутчиком в купе поезда, от которого не требуется никаких поступков по завершении "поездки" с книгой. И в то же время — ожидается. Ожидается, что он, пережив этот опыт, самостоятельно сумеет сделать некоторые выводы. Ожидается, что он обладает достаточным инструментарием для работы над собой и моральной оценки изученного, что он разделит эмоции и чувства Мэри, что стоит с ней на одной ступени и одном уровне, поэтому ему не требуется расшифровывать и разжёвывать, почему убивать плохо, насилие ужасно, а судмедэкспертиза важна.

Второй автор, которого хотелось бы упомянуть здесь же — Алексей Решетун и его книга "Доказательство по телу". Здесь автор-учитель одновременно и автор-собеседник, потому что, несмотря на очень чёткую моральную позицию он даёт своему читателю пространство для того, чтобы с этой позицией не соглашаться. Он ощутимо даёт понять, что ждёт и надеется на то, что читатель эту позицию разделит, но в то же время, несмотря ни на что, он признаёт за собеседником право отказаться. Пусть в силу того, что ещё нет определённого уровня, не повзрослел, не пришёл к каким-то значимым осознаниям в других сферах. Но тем не менее, ты имеешь право отказаться. 

Это удивительный пример, на самом деле, потому что быть учителем, как мне кажется, не сваливаясь при этом в навязчивость и морализаторство, не вызывая у читателя, даже взрослого, даже подростка, бунта — это задача со звёздочкой. И Алексей Решетун с ней справляется. Хотя и его книги не всем и не во всех ситуациях подойдут, именно в силу их учительской направленности.

Почему проблема книг Наринэ Абгарян не в поучительности, но именно дидактичность в них отталкивает?

Давайте подведём итог. Почему же у хорошего человека Наринэ Абгарян в конце концов получились хорошие книги, которые отталкивают и вызывают острые отрицательные эмоции у довольно большого количества читателей? 

На мой взгляд это вопрос в первую очередь этической оптики. 

У каждого взрослого человека, так или иначе, она своя собственная, сформированная за годы поисков, оценок и переоценок себя, мира вокруг и поступков других людей. У Наринэ Абгарян эта оптика тоже есть, более того — она крайне цельная, крепкая и системная. При этом в каждой книге автора нам так или иначе, но диктует эту оптику, как единственно верную — в силу жанра, в силу роли, которую занимает... И это хорошо для детских книг, но неудобно для взрослых.

Потому что люди, чья этическая оптика отличается, будут невольно вовлекаться в конфликт, будут испытывать злость из-за того, что им не предлагается, но принуждается смотреть сквозь чужие очки на мир и текст...

Мне принципиально важно, чтобы художественный текст сохранял различие между страданием как вынужденным состоянием и страданием как нормой. В этих произведениях страдание часто подаётся как естественная форма существования, что лишает персонажей права на внутреннее сопротивление и, как следствие, снижает для меня эмоциональную вовлечённость. Я не требую от героев активного преодоления, но ожидаю хотя бы фиксации того, что происходящее не является нормой и не должно ею становиться. Увы, именно в текстах Наринэ Абгарян я не нахожу того, что для меня так важно (потому что это и не было её художественной задачей, но всё же).

И это нормально, что автор и читатель имеют разные позиции по одному и тому же вопросу. Жаль только, что попытки воздействовать на взрослого читателя через учительскую позицию чаще приводят к конфликту, чем к воздействию...

Но, впрочем, я надеюсь, что авторы современной "чувствительной" прозы рано или поздно дадут своим читателям больше свободы. Станут собеседниками прежде, чем учителями. И, может быть, это откроет нам новый уровень хорошей современной российской прозы, которую наконец-то мне захочется читать. И у которой захочется учиться, вопреки тому, что она как раз никого и ничему, вроде бы, не учит.