Далёким взглядом

Елена Весенняя подала интересную идею показать историю глазами другого героя: второстепенного или, может, ещё дальше. Кажется, эксперимент получился почти удачный. Кто боится итогов, а не как до них докатились, то проходите мимо.

Архивист Александр, или, как его чаще называют Саша, в истории, скорее всего, никогда не встретится с гг. Если я найду как извернуться с одной маленькой болезнью и сильным доверием одного из глав, то эти ребята познакомятся.

В остальном же рассказ от его лица выходит наиболее странный и рваный. Лучше бы поведал Косак, Чик, Арсен или даже Пегий, но, кажется, через Сашу получилось отразить всю горечь их мира. А может и нашего.

Мне он стал интересен после первой же ночи. Поначалу осы принесли слухи. В конце недели с отчетами почасников в мои руки попал отчет Михаила. Из-за побега ему пришлось отразить всё. Как мальчишка укусил первого клиента и сбежал, как покорно пошёл ко второму. Бумаги ни разу не скажут, что мальчик спустился на промышленный этаж и встретился с Гримом, который и задержал мотылька в этой жизни своей восхитительной улыбкой. Но не только листы мои глаза и уши. Бумаги не скажут мне о странной дружбе двух мотыльков из разных комнат. Может, именно она и позволила выжить обоим в аду, с которого я собираю отчеты и складирую на полках. Однажды мне стало больно, когда отчет отразил его встречу с Кровновым, а в последующем и ссылку в его дом на три месяца. Я знал, что пацан вернется, но смерть Олаша буквально на днях зародила тревогу. Ох, Олаш тот ещё особенный экземпляр, но не о нём сейчас. Вскоре мотылёк пропал из отчетов Михаила. Зато периодически каждые месяц-два дело стало наполняться отметками и отчетами о выездах. Один страшнее другого, пока через шесть лет пацану чуть не сожгли крылья. Ему дали месяц передышки, но уже через неделю его имя замелькало в отчётах Михаила, чего не должно было быть. Мне бы кому сказать об этом, но я промолчал. Промолчали многие, кто должен отметить это. Как забавно, что наше молчание оказалось началом конца. Время шло своим чередом, и тут, спустя год после перевода Пегого в охрану, переводят и Сатура. С этого момента он умирает на бумаге, но как поразительно раскрывается в сплетнях. Прекрасный работник на дорожках, хорошо помогает ключнице надевать постоянные ошейники, полюбился главам нижних этажей. Если на выездах он научился читать, то Костей обучил письму. Жаль, что главы низа познакомили его с выпивкой, второй этаж преподнёс безграничный доступ к насильственной похоти, а третий раскрыл садизм. Мотылька словно разрезали и позволили отдать миру всё, что тот так насильно вложил. И как же больно мне закрывать его дело с отметкой "мёртв", зная, что скоро Косак принесёт отчёт о затоплении Тоннеля и список мертвых мотыльков. Но это ничего. Приберут да купят новых. Самый страшный итог того вечера принесёт Костей. Своим прекрасным ровным почерком он поведает о смертях высоких лиц. Кто знает? Может, с этого момента рухнет рабство возвышенного народа и я, как и подобные мне, сможем на глазах людей творить то, что нам не позволяли ошейники.

*Рыжий баттеф, совершенно не вставая со стула, чуть качнул пальцами. Дело с красной отметкой на обложке "поплыло" по воздуху за дверь. Оно миновало множество стеллажей, пока не упокоилось на нижней полке. С правой стороны от баттефа в метре над полом парила чашка с чаем. Он отпил и, отпустив её прямо над столом, закурил сигарету с прекрасным, чуть дурманящим ароматом. Баттеф знал, что чашка вернётся обратно. Он уже успел подумать об этом и дать ей команду.

"Какое же прекрасное место. Всяко лучше здесь, чем гнить в тюрьме или притоне".