О чём оно вообще?

I

Сикось-накось

Последний кленовый камикадзе спикировал ей под ноги. Пора, и будь что будет. Прямых путей здесь нет, но ничего сложного, если полгода тренироваться. Она доберётся. Куда она нахрен денется.

Свет зажигать не хотелось. В этой комнате Леся легко ориентировалась на ощупь. Устроилась поудобнее в продавленном кресле и провалилась в беспокойную плацкартную полудрёму.

С самого начала дурацкая это была затея — явиться за триста вёрст и два кордона стопом. Сюрприз, встречайте пыльное лохматое чумазое… как там у кельтов? Лесси — маленькое чудовище.

«Я приеду, посмотрю ему в глаза и всё пойму».

Ну-ну, посмотришь сейчас. Заодно узнаешь, кто ты и куда тебе идти.

Леся вздрагивает, когда в замочной скважине со скрежетом поворачивается ключ, и, сцепив зубы, встаёт навстречу своей смерти. Наблюдает из темноты, как Данька в прихожей сбрасывает лакированные башмаки, плюхается на банкетку и с наслаждением вытягивает ноги. Слова застревают в горле. Она сейчас уйдёт, гордая и стремительная, как грейхаунд на ночной трассе. Но сначала выйдет из сумрака в тусклое марево жёлтой лампочки.

Через секунду она заливает слезами его парадно-выходную рубаху:

— Сука — вот ты кто, сука распоследняя! Сколько можно надо мной издеваться, ну сколько можно, а?!

Он ждёт, пока иссякнет водопад. Водружает на письменный стол два пузатых стакана.

Пьют без тостов, им сейчас не нужны слова, уже достаточно. Данька ставит пластинку с неведомой органной музыкой, закуривает вишнёвую сигарету.

Леся вымоталась до предела. Прилечь бы… Она сворачивается калачиком поверх одеяла и судорожно всхлипывает. Главное — не уснуть, устоять на узком поребрике между сновидением и явью.

В сером утреннем сумраке она всё никак не может наглядеться, запоминает. Данька, не открывая глаз, говорит:

— Я не буду больше.

— Не будешь что?

— Издеваться.

Леся касается губами горькой складки между его бровей.

— Всё хорошо, что ты. Всё у тебя будет хорошо.

Невесомость, ужас падения в никуда — и она просыпается.

Какого чёрта он уехал в эту тьмутаракань, каждый день не набегаешься, только когда звёзды встанут сикось-накось, а не накось выкуси. А ей что делать? Она же сдохнет без него здесь одна. Он был рядом так долго, что дворовые секретики — фольга и сверху цветные стёклышки, спрятанные от посторонних под слоем земли, — превратились в секреты взрослые.

Не было у неё человека роднее в этом мире и двух сопредельных. Только с ним она не боялась лететь по лесным дорогам на велосипедном багажнике. Только ему она могла доверить свои первые стихи, трогательные и неуклюжие, словно первая любовь. Только он умел найти нужные слова, когда ей было невыносимо.

«Ты разве с ним не спишь?» Но она же не сумасшедшая — путать божий дар с яичницей. Зарубка на сердце — повод написать песню, над коей девы возрыдают, а мужи опечалятся. Данечка — нечто большее, неизмеримо большее.

Неладное она заподозрила пару лет назад. «Так и раньше было, просто сейчас ты умеешь видеть… да нет, нам же нельзя объяснять…» Полупрозрачный на солнце. Иногда невидимка — для всех, кроме неё.

— Ты не сможешь быть счастлива, пока я рядом.

— Я не могу быть счастлива, когда тебя рядом нет.

В апреле он исчез не попрощавшись, и жизнь закончилась. Леся не замечала, как одуряюще пахла сирень, еле слышно звенели белые колокольчики ландышей, весело рассыпались по зелени солнечные брызги одуванчиков. Лета она не запомнила. Жаркое, яркое, шумное, оно зацепило по касательной духотой и ливнями, но всё вокруг казалось фанерными декорациями к дешёвому фильму.

Осенью её уже не удивляли сквозные дворы, ведущие к незнакомым улицам, не пугали заросшие подорожником лесные тропинки в ухоженных скверах, песчаные обрывы на замурованных в бетон и гранит набережных. Леся научилась находить дорогу. Ничего запредельного, в общем-то. Но зачем, если Даньке она не нужна? Иначе почему он оставил её здесь одну? Знал же, что она этого не вынесет…

В ноябре Леся отработала навык полупрозрачности — лучше, чем быть невидимкой, но много труднее. Теперь она понимала, каково ему было в её мире. А если присниться в соседний с ним город, спросила себя Леся. Пока будешь добираться, акклиматизируешься, нарастишь на скелет побольше тумана. Купишь на автостанции путеводитель: жёлтую кирпичную дорогу переходить только по подвесному мосту, к большим деревьям не прислоняться, колец не подбирать, спящего альпиниста в оранжевых ботинках обходить справа...

Когда путь даётся Лесе слишком тяжело, ей кажется, что вот сейчас она увидит Даньку — и это будет всё, на что её хватит, тут-то и смерть её придёт. Ну и пусть. Она выходит из тёмной комнаты в зыбкое свечение «лампочки Ильича» в прихожей — и Данька успевает обнять её и удержать. А Леся выдаёт своё коронное:

— Сука ты распоследняя, сколько можно издеваться?!

— Не буду. Жди, моя очередь топать к тебе через семь кордонов. Два? — усмехается он. — Это кому как, дорогая.

И гладит её по спутанным волосам.

Посмотришь ему в глаза и всё поймёшь? Но это умные понимают без слов, а дура Лесси настырно спрашивает:

— Зачем я тебе?

— Затем же, зачем я тебе.

«Чтобы не было больно, да? Если у тебя есть добрый доктор с ласковым взглядом, не говори ему обо мне. Не признавайся, что видишь меня, слышишь меня, можешь ко мне прикоснуться. Так я молчу о тебе, но не умею молчать с тобой…» — громко думает Леся и тихонько шмыгает носом.

Ни в коем случае не произносить вслух: «Кто мы друг другу?» Зыбкая реальность рассыплется полуночным фейерверком, растает мороженым в знойный полдень. Оба они знают: есть вопрос каверзнее, чем этот. Кто мы?

II

Накось выкуси

— Александра Владимировна? — участливо склоняется над ней синяя ящерица в пенсне.

— Леся Владимировна, — поправляет она.

С разбитой скулой не очень-то состряпаешь надменную рожу, но Леся сквозь тупую боль презрительно ухмыляется отражениям плафонов в треснувших стёклах.

Рептилия именует её по паспорту, надо же.

— Вы нарушили Правила внедорожного движения…

Ящерицы не существует. Пенсне не существует. Плафонов не существует.

Леся встряла, как безбашенная дошкольница. Ей же говорили: запнулась о жёлтый кирпич — возвращайся. Возвращайся, сколько бы гномьих башмаков ни истоптала. А теперь-то что? Год без права переписки?

Кто-то в белом. Жгут, игла, забытьё. И никаких больше синих глюков.

Они с Данькой вместе читали о рельсах, сходящихся на горизонте, зелёной калитке в белой стене, тропинках, ведущих сквозь грани Кристалла. И твёрдо знали: если по-настоящему захотеть, откроешь дверь — а за ней тот, кто тебе нужен.

Так бывает, если и ты нужен тому, кто за дверью. Или за окном — так интереснее.

Она в девятнадцатой, он в двадцать пятой. Леся выключает настольную лампу, всматривается в синие с золотым сумерки и ждёт. Куриный бог на прочной нитке длиной в два этажа стучит о стекло. Леся забирается на подоконник и выглядывает в форточку. К камню привязана записка: «Через полчаса на нашем месте. Соль захвати».

В лесу у Змеиной горки безветренно. Леся пригрелась у огня и, кажется, задремала. Прозрачный город, тающий в закатных облаках, она видела не впервые. Сны возвращаются, так уж они устроены.

— Готово!

Леся трёт глаза. Печёная картошка подгорела, но это ерунда. Даня бросает в котелок сухие серо-зелёные листья.

— Захочешь меня найти — завари…

— Найти? А куда ты потеряешься?

— Никуда. Пока никуда. Осторожно, не обожгись.

Кажется, тогда она и призналась, что ей не нравится ни громоздкое Александра, ни мальчишеское Сашка — ну да, отец мечтал о сыне, а родилось вот это белобрысое недоразумение.

— А давай ты будешь Леся. Как тебе?

Этим именем называл её он один. Где-то в прошлой жизни. Или позапрошлой? Сейчас Данька в том закатном городе. Или на заброшенной грунтовке, где возможно всё — найти, потерять, сойти с ума. Последнее наиболее вероятно. Нормальные — они рождены, чтоб сказку сделать былью. А им бы наоборот.

— Санька, в нашем доме нет и не было двадцать пятой квартиры. Четвёртый этаж — 22, 23, 24. Выше? Чердак. Думаешь, на крыше Карлсон обитает? — фыркает сестра. — Устала с дороги? Вот твоё любимое полотенце с жирафами.

Леся долго стоит под тугими струями. Карлсон, скажете тоже. Но кто его знает, Данькину фамилию она не спрашивала.

Это совсем неважно, откуда начинать путь. Важно — куда. Её так учили. Видишь цель и делаешь шаг. Леся поднимается на четвёртый — и упирается горячим лбом в железную решётку. Подстава какая-то! Жмурится отчаянно, до искр под веками. Открывает глаза. Решётка на месте. И дверца с навесным ржавым замком тоже. Ключ обнаружился у тётки Агнессы с первого этажа.

Чердак был заполнен тишиной до самого шифера. Леся плюхнулась на старый сундук и заплакала – неостановимо, как в детстве. Слёзы капали сквозь пальцы, ручейками стекали с подбородка. А когда они иссякли наконец, косые лучи вечернего солнца высветили: на колченогой табуретке в углу лежит куриный бог, от него тянется длинная тонкая нитка. И ни единого следа на полу, покрытом ровным слоем пыли.

Что это была за трава? Мята? Какие только сорта Леся ни перепробовала. Иронично улыбаясь своим странным выходкам, она добавляет к чёрному крупнолистовому хрупкие серо-зелёные стебли. Сосредоточенно шевелит губами, и беззвучные слова пульсируют в висках.

Пожалуйста, услышь меня. Ответь мне. Ты можешь, я знаю. Пока ты где-то там летаешь в самолёте без шасси, у меня внутри растёт чёрная дыра, жизнь утекает в неё, как в воронку, — и знал бы ты, Даньчик, каково это... Нет, лучше бы тебе не знать. Но ничего, я держусь, только скучаю по тебе очень…

Леся медленно пьёт мятный чай. Выключает настольную лампу и смотрит сухими глазами в синие, как три апреля назад, сумерки с золотыми искрами фонарей. Врубает люстру, достаёт с антресолей тётушкину аптечку. Незачем выбрасывать просрочку, никогда не знаешь, что и когда пригодится… После садится в дачное ротанговое кресло на балконе, закуривает и начинает ждать.

— Александра Владимировна…

— Не называйте меня так.

— Истинное имя заслужить надо. Итак, Александра Владимировна, вы нарушили Правила внедорожного движения. Мы ведь предупреждали: не суйтесь на дорогу ВЖК, вы всё нам запутали. Удивляетесь потом, что деревья с вами дерутся.

— Сил моих больше нет…

— А кто за вас пути в Бездорожье будет прокладывать — мы, рептилии?

Колокольчики смеха перекатываются у неё под черепом. А потом лекарство начинает действовать, и она слышит:

Я не знаю, кто из нас кому привиделся. Я знаю другое: пощады не будет — ни одному из нас. Хочешь жить — иди. И где бы я ни был, куда бы ни шёл, я иду тебе навстречу.

Горячее солнце отражается от глянцевых половиц. Тяжёлый вчера был день. Леся достаёт тканевый мешочек из бокового кармана рюкзака, добавляет в заварочный чайник щепотку. Мята. Обычная мята, ничего больше. Да хоть бы и ацелас. Чудес не бывает. Никто не возвращается, сколько ни вымаливай встреч у воды, огня, тумана, низких потолочных балок. Если встали звёзды в позицию «накось выкуси», ничего не попишешь. Ничего, кроме мёртвых букв мёртвого сердца, которое продолжает кровоточить. Чернила скатываются с глянцевой страницы густыми багровыми каплями, на неестественно белой бумаге проявляются тонкие лиловые линии:

Я начну всё сначала. Я придумаю, как.

III

Не называй меня Гердой

Трасса волнисто уходит в далёкие облака. Ветер поёт не смолкая. До горизонта ни авто, ни телеги, ни одинокого всадника. Марево звенит над жухлой травой, сухими колючками и редкими низкорослыми деревцами с жёсткими листьями. Не всё ли равно, идти к солнцу или повернуться к нему спиной. Маленькое, белёсое, яростное — солнце ли это? К звёздам, знакомым и незнакомым, лучше относиться с почтением. Бабочка Леся упрямо ползёт на свет, волоча за собой опалённые крылья. Козырёк старой Данькиной бейсболки, в позапозапрошлой жизни забытой в их пещере на Змеиной горке, спасает глаза от острых лучей, но не от ослепительной — нет, ослепляющей — красоты выжженной степи. Зажмуришься — зелёные пятна плавают на золотисто-коричневом фоне.

Этого кордона Леся не помнит, но мало ли чего она не помнит сейчас. «Душного одеяла, под которым смотришь этот кошмар?» — спрашивает она себя Данькиным голосом, и ненадолго становится легче. Где ты, Сын Неба, где ты, Сын Неба, где ты, Сын Неба… Под эту не слишком ритмичную речёвку шагать куда проще. Есть в этом вызов и самоирония, да, Аэлеська? Обессилев, она закрывает глаза и летит, летит…

Холодно. «Ну ещё скажи, что я сбросила чёртово одеяло и стучу зубами под открытой форточкой. Скажи, что это глюк, а я чокнутая. Чокнутая, ага. Кто ещё подписался бы на этот квест?» Злость помогла прийти в себя. Для начала неплохо бы осмотреться.

В степи Леся была одна, если не считать голосов в голове. А здесь… Как бы ни назывался этот угловатый кочевой шалаш, покрытый шкурами, там наверняка люди. Странники странника не обидят, лишь бы не испугались.

В полумраке качаются отсветы на стенах. Девочка-подросток встаёт навстречу гостье. Она явно ждала кого-то другого, но это привычное разочарование. И прохожие на кордоне — дело обычное. Они набираются сил у огня и идут дальше, а девочка остаётся. Уйдёт и эта — но пусть отдохнёт с дороги. Надо растопить снега — пусть умоется, в степи сейчас пыльно.

Леся пьёт травяной отвар. Хозяйка, так и не назвавшая своего имени, слушает так, что через час знает о ней всё главное.

— Расскажи мне свою историю, — просит Леся.

— Да ты её знаешь, — недобро усмехается она и вскидывает синие глазищи. — Только этот фантазёр из Копенгагена всё наврал. Ледяное сердце слезами не растопить.

— Он пошёл с тобой?

— «Ты долго меня искала, понимаю. Но давал ли я тебе повод думать, что мне это нужно? Обещал ли я тебе что-то?» И всякое о личных границах. Я просила его хотя бы написать бабушке… С тех пор не плачу. Нечем.

— Герда…

— Не называй меня так. Герда — в сказке, глупой и лживой.

— Послушай, ты в саду у той бабки тоже была не в себе, может, и он…

— И всё же я вспомнила о нём, — девочка долго греет пальцы о глиняные бока кружки и делает глоток. — А он ответил, что никогда меня и не забывал, просто незачем длить изжившую себя связь, сырость разводить тоже незачем.

— Но ты ведь ему не поверила? Это всё осколок зеркала троллей, попавший в глаз, а потом в сердце…

— Пересказываешь мне «Снежную королеву»? — снова усмешка. — Передай ему… тому сказочнику…

— Прости, он умер 150 лет назад.

— Я тоже, моя дорогая, я тоже.

— Что ты собираешься делать?

— Видишь ледяной замок? Нет? Так я и думала. Я вот не вижу твоих трасс. А замок есть. Там нестерпимо холодно и тоскливо. Что я могу сделать? Только в новолуния пробираться туда и подбрасывать Каю сплетённые из брусничных стеблей буквы, чтобы он мог сложить надпись «Я свободен». И тогда пусть повторит, что мне не надо ждать его.

— Или позовёт домой, и вы вернётесь вместе?

— Я не смогу. Мой дом теперь здесь.

— А это уже будет его забота.

— Лесь, напиши обо мне другую сказку. О том, что бесполезно идти сквозь огонь, лить слёзы, кричать в небо. Кто захочет быть рядом, тот будет…

— …Рано или поздно, так или иначе.

— Эта сказка нравится мне больше, — улыбается наконец девочка без имени. — Но ты напиши свою.

— Альтернатива-то какая? — Леся морщится от собственной дурацкой формулировки.

— Поставить вежу у границы света и тьмы. Любоваться полярным сиянием. Заваривать травяной чай и встречать гостей. Мне было тепло с тобой. А теперь пора прощаться — Данька ждёт.

— Тебя тоже ждут, синеглазка. Сколько букв тебе осталось? Завтра новолуние.

IV

С правом на надежду

Песок остывает быстро. Леся стягивает с лица синий платок в разводах соли, жадно вдыхает сухой воздух.

— Мы так не договаривались, — голос дрожит, предательская капля ползёт по щеке, оставляя светлую дорожку.

— А мы вообще никак не договаривались, — яйцеголовый среди марсианских барханов явно чувствует себя как дома.

— Незачем было, — парирует она. — Думал, не узнаю? Шуточки у тебя…

У гуманоида Данькины глаза.

— Всё получалось само собой, да, — он улыбается.

— Не совсем. Помнишь, нитка с четвёртого этажа на второй с камушком и записками, стук в окно…

— Оттуда, где я завис, не напишешь.

— Если бы я знала, чем тебе помочь!

— Помни обо мне, даже если я сам забуду. Помни.

— Где мне тебя искать? Как мне тебя найти по-настоящему? Тебя, не твой призрак?

— А разве я живу только внутри моей долговязой тушки? — кротко осведомляется он и делает брови домиком, но ей не до смеха.

— Где ты, чёрт бы тебя побрал?!

Поднимается буря, песчаная стена неотвратимо приближается. Данька встаёт между Лесей и этой стеной, вскидывает руки и что-то кричит на непонятном языке…

— Эй! — Света трясёт её за плечо. — Просыпайся!

— Ты что, с ума сошла?!

— Ты стонала, и подушка мокрая. Ревела?

— Всё в порядке, сестрёнка. Давай спать, утро ещё не скоро.

Да, всё в порядке. Она знает, что делать. Подняться на четвёртый. Прижаться лбом к холодной решётке — ржавчина пахнет так похоже на кровь. Зажмуриться до звёздочек под веками — и осторожно открыть глаза.

Промозглое межсезонье. Ломкий лёд на бурых лужах. Скорее поздняя осень, чем ранняя весна. Несколько зданий за бетонным забором, какие раньше ставили вокруг школ. Перелезть — раз плюнуть. Возле двухэтажки с табличкой «Отделение 7» фургон, в который выстраивается понурая очередь. Из-под одинаковых серых фуфаек с капюшонами торчат цветастые халаты, спортивные штаны с лампасами, трико с растянутыми коленками. Грузная баба в грязно-белом халате надзирает, чтобы не задерживались. Бодрый дедок пытается протестовать:

— Я месяц назад флюру делал, бумажка есть…

— Пошёл-пошёл, — негромко, но внушительно роняет баба и сверлит дедка взглядом исподлобья. С такой не поспоришь.

Девушка с лиловой чёлкой, возвращаясь из фургона, замирает на крыльце — над низкими крышами показался малиновый краешек солнца.

— Не задерживаемся.

— Постою минутку, ладно?

— Пошла!

— Это же не тюрьма! — срывается лиловая. — Убери руки, дура, я просто хочу посмотреть на восход! Пусти!..

Леся боком проскальзывает в душный больничный полумрак, провонявший лекарствами, потом и горелой пшёнкой. Скорее всего, здешние обитатели её не видят — или она кажется им тенью. Но лучше не рисковать. Похоже, она знает, куда идти. За поворот, в тупик, где на колченогом стуле у мутного окна дремлет потрёпанный жизнью амбал. Где в палатах вместо дверей — решётки, закрытые на замок. Такая же перегораживает вход на четвёртый этаж в Леськином подъезде (неправда, что четвёртого этажа не существует!). Повезло, что в кармане ветровки остался чердачный ключ тётки Агнессы. Он не мог не подойти.

Данька смотрит сквозь неё, словно не узнавая. Леся перочинным ножом режет бинты, которыми он привязан к поручням кровати.

— Данечка… Да очнись ты, это я, Леська!

Он отворачивается к стене.

— Просил же: не ищи меня здесь. Я не могу уйти. Я не умею жить за этими стенами.

В коридоре становится шумно: голоса, шарканье тапок по линолеуму.

— Сможешь и сумеешь, если захочешь! Я тебя вытащу!

— Сейчас придут делать укол. Надо прощаться. Увидимся.

— Где? На трассах попутных миров, в Сахаре, на сучьих выселках?! Мне нужен ты! Живой ты!

Леся прижимается щекой к его руке. Ногти подстрижены неровно, чуть выше запястья свежий кровоподтёк. Сволочи, что они с ним сделали... Что он с собой сделал.

Наконец Данька смотрит ей в глаза.

— Не плачь. Мы ещё будем с тобой печь картошку и смотреть на закатные корабли.

— У меня осталась твоя гитара, помнишь?

— И не только она. Сны о чём-то большем. Верь им. Тебе пора. Будь осторожнее в пути.

Леся знает, как выносить боль за скобки, — на время, но этого достаточно, чтобы добраться домой. Всё будет хорошо, а вернее, всё будет правильно. Куриный бог выведет: если после поворота камень на нитке вращается против часовой стрелки — можно идти вперёд, если по часовой — лучше вернуться на перекрёсток. Это всё рутина, дело техники. Она справится.

Дом, Дорога, Данька.

Данька, Дорога, Дом.

Туда и обратно.

И снова туда.

Столько раз, сколько понадобится.

Прямо сейчас — чай с мятой, диван, плед. Бездумно смотреть, как на стенах танцуют белые отсветы фар и рыжие — фонаря, что качается за окном. Боль приходит, как приходит вольный байкальский бродяга Сарма — заслоняя небо, сметая всё на своём пути. Что ж, не впервой. Леся держится, как за соломинку, за голос, который они с Даней так любили слушать вместе. Ретро из прошлого века, из прошлой жизни.

Я так хочу быть с тобой, и я буду с тобой.

В комнате с белым потолком, с правом на надежду.

В комнате с видом на огни…

И в пещере на Змеиной горке — с видом на звёзды. Как только эти звёзды, знакомые и незнакомые, встанут в позицию сикось-накось, а не накось выкуси, Лесси, маленькое белобрысое чудовище, отправится в путь. С куриным богом на шее, ветром в голове, занозой в сердце… 

С правом на надежду.

11 апреля 2025 — 4 апреля 2026