Измена

Ох как же больно, товарищи! В груди всё давит, аж жжёт! Вы когда-нибудь сталкивались с предательством со стороны близкого, любимого человека? Если нет — это хорошо, такое и врагу не пожелаешь. Наверное, это самое страшное, что может произойти в жизни.

Пожалуй, начну по порядку. Утром в воскресенье я проснулся очень рано. Я давно планировал эту рыбалку, и даже плохая погода в тот день не могла меня остановить. Я специально не стал будить жену, зная, что у неё единственный выходной на этой неделе, и хорошо бы дать ей поспать хотя бы до обеда. Тихонечко собрался, стараясь ничем не греметь, вышел из квартиры, заперев дверь ключом на два оборота.

Как я говорил, погода была ужасная, и клёва не было ни в одном смысле этого слова. В общем, безуспешно просидев пару часов на речке, я решил вернуться домой и доспать. Было ещё утро, я всё так же тихо, стараясь не шуметь, открыл дверь и вошёл. Каково же было моё удивление, когда я услышал шум на кухне! Время — 9 утра, супруга должна была ещё спать. Я тихо прошёл на кухню и застал жену, готовящую завтрак. Надо сказать, она никогда не завтракает по утрам, и это было странно.

— Привет, — обнял я её. — А для кого завтрак?

— Для тебя, — улыбнулась она. — Садись, сейчас подам.

Я сел, но меня всё равно мучили сомнения: откуда она могла знать, что я вернусь через два часа? Я же на весь день собирался.

— А я тебя за столько лет наизусть выучила, — будто прочитав мои мысли, засмеялась она, выкладывая яичницу на тарелку.

— Ты к Олежке-то поедешь забор чинить? — спросила она, не переставая улыбаться.

— Какой забор? — раскрыл я рот от непонимания, в который тут же сунул кусок хлеба.

— Вот те на! Аленка сказала, что уже неделю гнобит его с ремонтом этого забора, и вроде как на сегодня он созрел, решился. Я думала, вы вместе ремонтировать будете, — произнесла она уже без улыбки. А меня передёрнуло от услышанного имени — Олежкиной кобры, но я сдержался и даже культурно всё доел. После завтрака попрощался, поцеловал жену и на первом же автобусе рванул в деревню к Олежке.

Вы не представляете, как защемило сердце, когда я застал Олежку, делающего новый забор… с его соседом Федькой. Это просто ужас, товарищи! Я тут же налетел на Олежку, колотя его кулаками, но он, зараза такой, сильно большой — ему пофиг, стоял и не двигался даже.

— Вот значит как! — кричал я что есть мочи. — Значит, забор он делать надумал, а я и знать ничего не знаю! Мало того, я гляжу, ты вообще меня на молоденького променял! Правильно, ему лет 30 от силы: расторопный, без одышки. Но его молодость не вечна, а я опытнее! Я хоть и медленнее доски бы подавал, но зато качественнее! Ты ещё пожалеешь, что променял меня на него! — уже отойдя от Олежки, всхлипывал я, наблюдая, как Федька собирает свои вещи — шуруповёрт там и ещё что-то — и быстро делает ноги от сюда. — Евгешка, ты чего? — попытался подойти ко мне Олежка, но я отстранился. — Я же за твои руки золотые беспокоюсь! Ты же опять по пальцу молотком ударишь и потом неделю ничего писать не сможешь, а тебе нельзя не писать. Вот я и решил, что не буду тебя беспокоить по пустякам и сам забор сделаю.

— Ага, сам! С Федькой на пару! Только, Олежачкин, знай: случись с тобой завтра что — и где будет твой Федька?! Ему на тебя наплевать! Он не сидел с тобой часами, наблюдая за поплавком, не поддерживал тебя, когда ты лез на столб, чтобы снять зацепившуюся блесну с проводов. У него таких Олежек, как ты, пруд пруди! Ты не первый. Я на той неделе видел, как они с Серёгой с параллельной улицы мостик на речке чинили…

Я кричал и кричал, казалось, вот-вот захлебнусь собственными словами. Меня мелко трясло, ноги становились словно ватными. Я знаю, что мужикам надо постоянно что-то делать и они не могут делать это одни — такие у них натуры. Меня даже больше беспокоило не то, что Олежка предпочёл мне другого помощника (с кем не бывает — ошибся, я понимал, что это не всерьёз и ненадолго), а то, что я видел, как они шутили и смеялись во время работы. А это уже не просто ремонт — это связь… что-то ментальное, личное. Если бы они просто починили этот забор и разошлись — я бы закрыл глаза и стерпел. Но их смех я терпеть был не намерен.

— Петлявин! — Олежка всё же сумел подскочить и ухватить меня за руку. — Перестань. Ничего личного. Он за деньги мне помогает. Я после работы рассчитаюсь с ним.

— Ах вот он как! — отдёрнул я руку и презрительно посмотрел в лицо друга. — До чего ты скатился… Тебе уже бесплатно никто не помогает. Скоро так все деньги на помощников тратить будешь!

Я резко развернулся и зашагал прочь с гордо поднятой головой. Но ком в горле не давал глотнуть воздуха, поэтому слёзы сами собой хлынули из глаз. Я не вытирался, не хотел, чтобы он видел. Так и шёл, ускоряя шаг, глотая ртом горькие стекающие капли.

— Евгешка, стой! Я всё объясню! Ты всё не правильно понял! — слышал я за своей спиной, но останавливаться не намеревался.

Все четыре километра до города я ревел, а потом ещё четыре по городу — до квартиры. Дома жена успокаивала меня как могла, говорила: «Ух уж этот Олежка!» — и даже принесла мне три мороженки из морозилки. Я ел их и рыдал, рыдал и ел. Эти солёные от слёз мороженки сделали своё дело — я немного успокоился. Потом жена сводила меня в зоопарк и даже купила огромную фиолетовую сахарную вату, как будто праздник какой-то. И я окончательно успокоился.

Сегодня, в понедельник, весь день Олежка ни разу не позвонил и не пришёл. Я, конечно, его ни капли и не ждал. Я вообще решил его не прощать никогда. Но на всякий случай спросил у жены, не звонила ли ей Олежкина кобра. Она сказала, что нет. А потом, когда я уселся рядом на диван и положил голову ей на плечо, она провела ладонью по моим волосам и сказала:

— Не переживай. Олежка тоже тебя за двадцать с лишним лет выучил наизусть. Он знает, что тебе нужно дать ровно два дня — и потом ты сам начнёшь безумно скучать. Завтра придёт, вот увидишь. Не первый раз ссоритесь и не последний.

— Не прощу! — прошипел я сквозь зубы. Но супруга только улыбнулась и покрепче обняла меня.

А вы бы, товарищи, простили своего Олегафренда в такой ситуации?