Хитиновая душа. Продолжение.

...Коля - немногословный, но тоже неизменно улыбающийся - во всем слушался своей маленькой жены и, видимо, считал ее настоящим кладом. Бабнюра пришла к такому же мнению. Вскоре с ней согласились и соседи. Ибо энергии рыжего ангела было тесно в хрущовской «двушке». Маша начала мыть также и лестницу,  вкупе с окнами и подоконниками, выбивала и стелила половички и расставляла горшки с цветами. Потом, когда и здесь фронт работ исчерпался, ринулась на улицу. Вытоптанный, замусоренный газон вскоре украсился затейливой формы клумбами с пестрыми цветами и трогательными игрушками - их самодеятельная дизайнерша набирала с ближайших помоек. Там их ждала медленная, печальная, мокрая смерть. А здесь - хоть на какое-то время, но жизнь. И на все охи удивления, восхищения, благодарности и даже недоверчивости был один ответ: БабНадь (ТетьКать, ДядьВань etc), я ж тут живу! И возразить было нечего.

Через полгода супруги скромно предложили размякшей от восторгов хозяйке сделать ремонт. И то правда, ведь как въехали сюда с отцом Виктора-то, так ни разу обоев и не клеили, с надеждой вздохнула Бабнюра. Можно было не сомневаться, что проект не превратится в унылый долгострой, когда на кухне на несколько месяцев поселяются банки с краской и склад досок, а ободранные стены ждут, когда же, наконец, их заклеят обоями. Энтузиазма молодой чете было не занимать, и они сдали объект раньше срока. При этом категорически отказались от компенсации в виде бесплатного проживания. Вы что, Бабнюра! Мы ж видим, как вы живете. Договаривались платить - значит, платим. 

Одному Богу известно, как они выкручивались. Ну то что уж во всем себе отказывали, это точно. Впрочем, хозяйка, почувствовав к квартирантам особое расположение (а как же иначе!), тоже старалась купить чего-нибудь вкусненького и поставить на стол. Да - через некоторое время стол у них тоже стал общим. Утром, в шесть, Машка успевала напечь сырников и себе, и старухе, и мужу на работу. А вечером, в девять, когда наконец вырывалась из своего ларька (ее обычно встречал возвращавшийся с работы Коля), доставала из холодильника тарелку борща (когда успела наварить? Ночью?), стремительно закидывала в кипящую воду пельмени или на сковороду - картошку, ставила посреди стола миску с салатиком и весело кричала в коридор: «Бабнюра! Кушать подано!» А к чаю еще и выдавала всем по шоколадному батончику - они тогда были дорогущие! - это, понятно, из ларька. И в такие минуты Анна Александровна от всей души сожалела, что Маша уже замужем, а ее сын - в Чечне. Потому что будь он здесь, разве смог бы он найти невесту лучше? А потом, точно украдкой от себя самой, доставая из серванта початую бутылочку дешевого коньяка, она думала, что то, что она сейчас делает - это не грех, раз Бог наградил ее такой чудесной доченькой. Так она про себя Машку называла. И она опрокидывала стакан в рот, и горькая бурда разливалась по телу сладким, трепетным теплом.

Я уверен, что идею сделать им временную регистрацию первые озвучили не квартиранты. Слово «прописка» из уст жильцов - это такой тревожный маячок, который заставляет встрепенуться даже размягших алкоголиков. Думаю, дело было так: Маша совершенно невзначай обмолвилась, что милиция проверяет прописку, и вот бы до нас не добрались. Так в чем же дело? Квартирантов, командировочных всегда прописывали, закон такой был! - храбро вскочила хозяйка. - Да хоть завтра пропишу! Ее кинулись отговаривать, увещевать, неделю отказывались говорить на эту тему, но Бабнюра была неумолима: она порешила сделать доброе дело, отплатить за все Маше-с-Колей, и тут уж никто ее не остановит! К тому же прописка ведь временная! Что ж тут такого? Опять же, и в гостинице ведь прописывают!

ТетьКать и БабНадь, когда узнали про ее намерение, молчаливо поджали губы и покачали головами. Мол, одно дело - великодушно не препятствовать Машке ремонтировать твою квартиру и задарма тебя кормить, а прописать - эт совсем другое! Впрочем, временная прописка действительно не давала права пользоваться жильем. Это все знали. Она нужна только для того, чтобы отбиться от милиции. А что, если Машку с мужем действительно выселят? Что тогда Нюрка будет делать? Так что, если вдуматься, она старается для себя. В общем, соседки хоть и качали головами, но Бабнюру особо не отговаривали. Хотя качать головами продолжали.

А вот когда пошел слух, что прописка из временной стала постоянной, тут уже случился целый взрыв народного недовольства. «Нюрка, ты чё, с ума сошла? Это ж получается, они теперь на жилье претендовать могут! А что, если подадут на раздел ордеров, да на размен? Ты мозгами-то ворочаешь, али все пропила?» Бабнюра стыдливо опускала глаза - она вообще была не из крикливых, а сознание своего порока и вовсе наделило ее кротостью - и с улыбкой отвечала, что, мол, это самое малое, что она может сделать для чудесных людей. Да за все то, что Машка ей подарила, ей вовек не расплатиться. Справедливости ради скажу, ей пришлось Машу тащить прописываться чуть ли не на аркане. Она даже соврала, что, мол, надо какую-то дополнительную бумажку офрмить для временной регистрации. Когда те увидели, что это действительно за бумага, Маша завопила, что она так не может, что так нельзя, и вместе с Колькой убежали из паспортного стола. Это, кстати, все видели. Потом Бабнюра еще две недели пыталась завести разговор про прописку, на что Маша бледнела, краснела и уходила из комнаты. Наконец, Бабнюра с несвойственной ей решимостью объявила, что, если квартиранты не примут ее скромный дар, то она... то она.... откажет им от комнаты, во как! Когда вконец униженный жизнью человек, у которого ничего нет, кроме единственного золотого слитка, очень хочет сделать кому-то доброе дело и подарить этот слиток – может, просто для самоуважения – его трудно остановить. Маша вздохнула – мол, ну что же делать, тогда, значит, съедем. Это лишний раз уверило Бабнюру в удивительном машином бескорыстии. Соседок тоже. Тогда она стала не просто просить, но умолять Машу прописаться – «мы же как семья, ты ж мне как дочка!» - и та, наконец, сдалась. Наиболее критически мыслящие наблюдатели предрекали, что вот теперь-то эти безродные понаехавшие покажут свое истинное змеиное рыло. Ибо отныне квартира – такая же ихняя, что и бабнюрина, так и чего же им теперь с нею цацкаться? Но критиков и тут ждало посрамление. Маша с Колей оказались абсолютно непредсказуемыми существами. Ни в какие предложенные жизненным опытом рамки они не вписывались. После оформления постоянной прописки в их поведении не изменилось решительно ничего. Те же завтраки и ужины за счет фирмы, те же уборки, та же забота. Соседкам волей-неволей пришлось присмиреть. И признать, что кое-чего они в своей многомудрой жизни не постигли. Этой непостигаемой сущностью, вещью-в-себе была душа бабнюриных квартирантов. А может, Машка и впрямь полюбила старуху, как мать? Говорят, она сирота. Ну, тогда можно хоть за уши притянуть объяснение…

Прошло полгода. Из Чечни вернулся сын Витек. Правда, не совсем из Чечни. Он после демобилизации успел заехать к браткам в Кемерово – то ли поработать, то ли побухать. Когда все пробухал, решил вернуться к маме. Был он широкий, с короткой шеей, длинными руками и бычьим черепом. Лицом действительно походил на Колю. Пил много, но ввиду крепкого природного здоровья обещал вконец спиться не ранее, чем через десять лет. На квартирантов сперва напрягся: не хрена ж себе, пустила мать в его комнату неизвестно кого, а ему теперь в ее комнате, что ли, жить? Но, увидев, что их вклад в хозяйство выходит далеко за пределы арендной платы, успокоился. Тем более что Маша в организации привального ужина превзошла сама себя. Ладно, мол, пусть поживут немного, а потом сваливают, решил он. Бабнюра в первую минуту струхнула сказать сыну правду, и в помощь призвала бутылку. На «после ужина». Какое-то время за дверью хозяев было тихо. Лишь позванивали стаканы, да слышались короткие, как выстрелы, витины смешки. Но вдруг раздался рык, зазвенело стекло, брошенное об стену, завизжала Бабнюра. «Ты чё, коза старая, прописала их в натуре?!» - взревел сын. Маша опрометью ворвалась в комнату. Мол, нам это не нужно, ничего не нужно, мы не хотели, мы отказывались, она уговорила... Но если хочешь, мы сейчас же пойдем в паспортный стол и выпишемся! Витек от неожиданности замолк, но тут взвилась Бабнюра. Да что ж это такое, да кем же ты меня перед людьми-то выставляешь! Ведь они меня от голода спасли. А ты-то где был? В Кемерово деньги пропивал? Что ж ты не приехал, не помог? А они вот помогли. И ведь правда, они не хотели, отказывались, да я сама настояла. Потому что не хочу я последней сукой быть. Должна же благодарность быть какая-то! Витек тотчас пообещал, что сейчас в благодарность пересчитает все зубы у Коли, а ребра – у Машки. Тогда  Маша твердо объявила, что завтра же они выпишутся и из временной, и из постоянной прописки, и вообще съедут. Только, пожалуйста, пусть им хоть два денька дадут, жилье новое найти - добавила она, всхлипнув. Словом, сцена закончилась совсем не так, как видел ее Витек. Не зная, что еще сказать, он допил водку, добрел, пошатываясь, до кровати и повалился спать...

_________________

Из нового детектива, который пишу сейчас.