Киберпанк, который мы заслужили

Сначала речь идёт о квантовом клонировании людей посредством установки для телепортации. Потом возникает тема мультивселенной и перемещений во времени, далее — андроидов, копирующих людей. Но даже и это не окончательное объяснение:

Соответственно и литературные аллюзии по ходу действия возникают самые разные: от романа Блейка Крауча (и одноимённого сериала) «Тёмная материя», где главгер взаимодействует со своими двойниками из иных вселенных, до киберпанка, вроде «Мира дикого Запада», с заменой живых людей андроидами. Хотя больше всего мне произведение напомнило роман советского фантаста Владимира Савченко «Открытие себя». Учёный создаёт собственных клонов, причём в ходе экспериментов по незнанию подвергает их страшным муками. В конце концов сам ГГ погибает, но его место занимает одна из копий, да и остальные находят себя в жизни.

Роман Савченко больше не о клонировании, которое в 60-е годы было безусловной фантастикой, а о человеческой психологии, этических границах, дихотомии добра и зла, множественной сути личности. «Саймон говорит» — тоже обо всём этом, потому, как сказано, объяснение фантдопа в нём и вторично. Собственно, в нём, похоже, есть и прямые параллели с «Открытием себя», только вот отношения ГГ со своими копиями (субличностями) не достигают гармонии:

«Сеткин не может доверять Сеткину ни при каких раскладах, даже если Сеткин — это сам Сеткин».

Распад личности ГГ лавинообразен — как в романе Германа Гессе «Степной волк», одном из предшественников магического реализма. Это подчёркивается финальным твистом, когда у ГГ появляется доказательство, что всё им пережитое происходило лишь в его голове, что укрепляет его солипсистские умонастроения, красной нитью проходящие по всему роману.

Кстати, о магическом реализме: в романе Чижкова он тоже присутствует. Свидетельством тому, например, намёк на мистическое объяснение происходящего в виде упоминания тульп — материализованных силой мысли двойников, или многочисленные (порой иронические: «в белом халате с красным подбоем») отсылки к «Мастеру и Маргарите» Булгакова. Так что магреализм дополняет жанровую пестроту, где есть и антиутопия с отчётливыми сатирическими нотками, и элементы нуарного детектива или параноидального триллера, как «Страх» Рона Хаббарда или «Дама в очках и с ружьём в автомобиле» Себастьяна Жапризо, когда герой осознаёт, что совершил ужасные вещи, о которых не помнит. А сюжет развивается в стиле «лузер-литературы», где герой — маленький человек, непрестанно терпящий неудачи и попадающий из огня да в полымя, и ему никак не удаётся избежать этой незавидной роли:

«только в шахматах пешки, дойдя до последней горизонтали, перестают быть пешками. И даже тогда ими играют».

ГГ может размножить свою личность, может перемещаться во времени или по параллельным вселенным, но всё будет повторяться:

«я не видел ни одной вселенной, где бы Сеткиным улыбалась удача».

Хотя, конечно, можно, не мудрствуя лукаво, просто прочитать роман, как захватывающую фантастическую историю с достойным экшеном, созданную с помощью приёма «ненадёжного рассказчика», когда «всё не то, чем кажется», а истина раскрывается, постепенно проявляясь через ложные интерпретации.

Действие разворачивается в недалёком будущем России, когда искусственный интеллект покрывает практически весь социум. Антиутопия убедительна и детально проработана. ИИ широко применяется во всех сферах деятельности:

«Безжизненные машины без водителей ползли, следуя яркой световой разметке, которую зависшие в воздухе дроны проецировали на радужные от бензина снежно‑грязные лужи на асфальте. Параллельно машинам по тротуарам двигались квадратные коробки на колесиках — это роботы‑доставщики цепочкой тянулись за медленным беспилотным трактором, вращающейся щеткой раскидывающим вокруг себя слякоть».

Редкие люди, остающиеся на своих должностях, становятся лишь операторами ИИ, например, старший следователь полиции называется теперь «сервисным инженером по обслуживанию робоследователей». Всеобщая роботизация создаёт массы «лишних людей». Нет, физически они не бедствуют:

«Большинство граждан получали безусловный базовый доход и выплаты по безработице, которых хватало на коммунальные платежи, аренду, еду, еще и на путешествия и досуг оставалось».

Они носят одежду из технологичного теквира, пользуются криптовалютой и живут очень даже неплохо, даже те, кто не на пособии и лишился дома — в предоставляемых государством палатках, получая бесплатную еду и одежду. Но в людских душах словно бы умирает что-то важное, без чего существование становится невыносимым:

«показатель клинической депрессии и душевных заболеваний возрос на сорок процентов при этой утопии!»

Власть при этом, как водится, обсижена коррупционерами:

«Обвешанные электроникой полицейские быстро разобрались с криминалом. Но сами превратились в его источник: коррупция стала запредельной. Ведь за мелкие нарушения ставки повысились многократно. Когда людей увольняли по дисциплинарной линии, то лишали выходного пособия, урезали пенсию, иногда отбирали имущество. Легче, хоть и дорого, было откупиться».

Разумеется, положение такое устраивает далеко не всех:

«Все начало меняться, когда я чаще стал слышать синтетические голоса вместо живых. В этот момент умерло что‑то важное в обществе и в каждом из нас».

Всеобщей роботизации оказывается подпольное сопротивление, в том числе и террористами — современными луддитами. Однако и тут всё не так просто: власти сами пытаются сдерживать нашествие роботов, опасаясь зарождения сверх-ИИ — инциденты, когда отдельные рабочие механизмы самопроизвольно составляют сложные конфигурации, в которых возникает сознание, случаются всё чаще. Их пресекает правительственная организация с замечательной аббревиатурой ГосПАПИКоконтроль (ПАПИК — переносной аппаратно-программный интерфейс когнитивности, «кирпичик», из которых складывается ИИ).

Но большинству людей все эти хитроумные многоходовки совершенно безразличны. Они лишь рады, что ИИ делает процесс потребления более комфортным. Даже инстинкт размножения теперь «механизирован»:

«Кто бы мог подумать, что спустя десять лет, потраченных на клепание убогих прямоходящих гомункулов, из этого цирка уродов все же вылезет первый серийный продукт, достаточно хорошо имитирующий человека? И что это будет секс‑кукла?»

В скобках заметим, что как раз это-то можно предполагать с очень большой долей вероятности… Как бы то ни было, ИИ сопровождает жизнь людей от зачатия до смерти — цифровая личность покойного, дабы близкие хранили память о нём, загружается в искина. Правда, случаются досадные накладки, как с одним из второстепенных героев романа, когда в результате глюка его покойная мама «подселилась» в его секс-робота, что стало причиной тяжкой психологической травмы персонажа…

«Вместо двигателя прогресса наука стала кривым отражением в комнате смеха: вершащие месть биороботы, одушевленные секс‑куклы, неприкаянные цифропризраки в интерактивных погребальных урнах — таким было лицо современной инженерии».

В общем, по выражению одного из персонажей романа, это «киберпанк, который мы заслужили», и с ним трудно не согласиться. Но никакой киберпанк не избавит людей от каиновой печати непрестанного умирания:

«Мы живем со смертью всю жизнь, везде таская с собой чувство ужаса».

Вот в такой обстановке разворачивается история ГГ, причём вся её интрига завязана на противостоянии вокруг супер-ИИ, тайных операциях властей и оппозиции и прочих хитросплетениях «сопротивления внутри псевдосопротивления». Семён Сеткин попадает в это, как кур в ощип — случайно, из-за изощрённой мести бывшего друга. Впрочем, повторим, при общей неопределённости посыла, всё это может быть и галлюцинацией пациента психиатрической лечебницы, тем более, по тексту полно намёков, что именно там и происходит всё действие романа.

Неопределённость — одновременно и сильная, и слабая стороны вещи. Она делает её более сложной и захватывающей, однако порядком запутывает действие — и так не слишком понятное из-за рваного таймлайна, резких сюжетных перескоков, порой нарочитых твистов. И всё это на фоне длинных философски-морализирующих диалогов героев — иногда в критических ситуациях, когда им дорога каждая секунда. Я понимаю, что реалии романа очень многообразны и сложны и где-то читателю их надо объяснять. Но когда, например, ГГ и Жигулин ударяются в длинную беседу «за жизнь» — хотя должны предотвратить катастрофу, которая вот-вот должна случиться, выглядит это крайне неестественно.

Впрочем, не исключаю, что такая неестественность вводилась автором специально — чтобы подчеркнуть иллюзорность происходящего. Тем более, что в других-то случаях психологически «обоснуй» длинных речей персонажей вполне логичен — как, например, исповедь Зои перед обездвиженным ГГ: преданная разгневанная женщина просто изливает на него весь свой негатив.

А вообще-то, сюрреалистически-абсурдных моментов в тексте хватает. Чего стоят, например, гротескные и эффектные первые появления некоторых персонажей:

«Демид Галкин изо всех сил кутался в длинный черный балахон. Качались белые короткие дреды, дрожал безвольный подбородок, покрытый редкой щетиной пшеничного цвета. Тощая долговязая фигура подергивалась, как кукла в руках эпилептика, а уши формой и цветом напоминали сморчки».

Или сцена, в которой полицейский робот «Жеглов» важно курит и разглагольствует, словно агент ФБР Филлип Джеффрис, превращённый в третьем сезоне «Твин Пикса» в сюрреалистический дымящийся чайник. Или как гусеница из «Алисы» Кэрролла — последняя аллюзия прямо подтверждается самим автором позже, когда перед нами на шляпке беседки-гриба предстаёт курящий кальян Иванов:

«В длинной стеганой парке с накинутым капюшоном Слава напоминал гусеницу. Гусеницу из „Алисы в Стране чудес“».

Отсылка на Кэрролла, кстати, есть и в названии передающего и принимающего устройства изобретённого ГГ телепортатора — Белая и Чёрная королевы.

Ярко-абсурдистски подано и явление в воздухе лика супер-ИИ, созданного из десятков сцепившихся «Жегловых» — одна из лучших сцен всего романа. И эпизод, когда Сеткин на похоронах своего двойника слушает обличительную речь против него/себя цифрового призрака убитой другим его клоном жены. И описание высокотехнологичного бомжатника под мостом, напоминающего подобное место из конспирологического фильма Джона Карпентера «Чужие среди нас».

К слову, аллюзий на современную культуру в романе очень много. По тексту постоянно мелькают имена фантаста-постмодерниста Дугласа Адамса, кинорежиссера Алексея Балабанова, Роберта Полсона — персонажа «Бойцовского клуба» Чака Паланика, известных спортсменов, названия мрачных шутеров, модных брендов одежды, и так далее. Это хорошо — встраивает повествование в контекст эпохи.

Хороши и персонажи — прежде всего, сам Семён с очень подходящей его положению фамилией Сеткин, и его доппельгангеры — Сэм, Саймон, Самаэль, Шимон. Они олицетворяют различные аспекты распавшейся личности ГГ: подлый карьерист, авантюрист-полууголовник, техносектант-фанатик, дамский угодник. Правда, поскольку их много, и они делят одну жизнь, читатель порой путается, о ком из них идёт речь. Касается это и некоторых других, например, Жигулина-Шляпника-Часовщика, хотя сам персонаж исключительно колоритен во всех своих ипостасях:

«Мы вздрогнули: он всегда будто вырастал из‑под земли. В видавшем виды твидовом пиджаке, черной водолазке и зеленом берете, который никогда не покидал макушки, этот крохотный старик выглядел комично».

К слову, реткон персонажей в духе «предательства из тени» — одна из визитных карточек романа.

«Непрекращающиеся ремонтные работы, искусственная река и бумеранг шоссе — все это было клеткой. Клеткой километр на километр».

Похоже, «Психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением имени Н. Е. Выгорайко при Управлении Федеральной службы исполнения наказаний» — аллегория всего этого неверного психоделического виртуального мира:

«Мужчины и женщины разных возрастов медленно ходили по грязным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянной беседке. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером».

Здесь царствует всеобъемлющая Тишина, от которой никуда не скрыться. И здесь солипсизм ГГ достигает своего апогея — нет ничего, кроме его сознания, которое и заключает в себе мир.

Возглавляет всё это великолепие главврач Элина Натановна Маргулис (явный оммаж Высоцкому). Ещё один исключительно удачно выписанный персонаж — дама-вамп, влюблённая в одного из клонов ГГ, сумасшедшая психопатка и убийца.

Другой отличный персонаж — начальник ГГ, молодой амбициозный менеджер-идиот Леонид Борисович Елдунов, описанный с едкой сатирой:

«В черепной коробке замдиректора было пусто, как в магазине после черной пятницы. Когда он не гримасничал, его лицо становилось дебиловатым: взгляд хаотично блуждал, рот приоткрывался, а верхняя губа подергивалась в ожидании, когда из‑под нее выпадет какая‑нибудь плоская шутка или канцеляризм».

Впрочем, по ходу повествования и он сменит свою сюжетную роль. Всех персонажей не перечислить, и почти все они — живые и интересные.

Следует похвалить и стиль, например, парадоксально-афористичные фразы, которыми изобилует текст:

«Проблема не в том, что стало много роботов. А в том, что стало мало людей».

«Андеграунд… это когда очень сильно опустили».

«Влюбленный лев — это кот».

«Если алкоголь, который ты пьешь, старше девушек, с которыми спишь, то ты успешный человек».

«Тридцать восемь — это уже не возраст, а бесконечный похмельный синдром».

Или неожиданные сочные метафоры:

«Внутри меня стало так тихо, что я услышал, как растут волосы».

«Сознание дали. Оно текло в запрокинутую голову тонкой ржавой струйкой».

«Сигарета поблагодарила меня ароматным дымом, лепесток которого юркнул в ноздри и пощекотал».

Порой афористическая метафоричность переходит в откровенный бурлеск, не всегда пристойный:

«Я ученый, а не клитор!» (на предложение начальника «простимулировать ГГ»).

«В физике это называется экспериментом с двумя щелями. Когда я рассказал жене про него, она решила, что я уламываю ее на тройничок».

«Рядом с этой женщиной я выглядел катышком из пупка».

«Не все в этой жизни есть задача, требующая мозгового штурма. Иногда дерьмо — это просто дерьмо».

«…Посмотрел на сотрудницу матом».

Не менее забавны остроумные аббревиатуры — помимо упомянутого ПАПИК, есть ещё ИНТИИМ, НА ИБНИС и подобные.

Радуют и описания — иногда несколько усложнённые, но обычно рисующие врезающуюся в сознание картинку:

«Лицо Елдунова, эта коричневая восковая маска, морфировало, выдав подряд несколько выражений — озадаченности, недовольства, нерешительности, — и наконец остановилось на гримасе крайней озабоченности».

«Я почувствовал себя внутри вывернутого наизнанку шара со снегом: окно машины, покрытое крупными каплями и сползающими по нему прозрачными льдинками, свернулось в причудливую линзу, за которой мельтешила манная крупа и вихрились огни дронов, машин и фонарей».

Порой, правда, автору изменяет чувство меры, и описания становятся слишком уж витиеватыми и маловразумительными:

«Пар предательски расползся, проявив вырезанную черными линиями теней композицию из нуарного комикса, в которой оттенки и жизнь наполняли лишь светодиоды устройств, но не меня и не моего лежащего на катушке клона, чей череп был вскрыт, как шпроты».

Впрочем, справедливости ради, такое случается редко. Касается это и прямой речи, иногда срывающейся в неестественную «художественность»:

«Я скитался по всей России. Вообще‑то, в цифровом мире сложно быть бродягой. Но я сдюжил. Спасибо монастырям, приютам, общественным инициативам и сердобольным горожанам. Ни разу в жизни я не работал, но всегда был навеселе и бил челом перед богами — каждый раз перед разными. Для бомжа я был слишком авантюрен и амбициозен, для работы — себялюбив и ленив отчасти».

С другой стороны, такие вычурные речи подчёркивают искусственность этого мира. Ту же роль исполняют и вставки новостной публицистики, рисующие фальшивую информационную картину. А постоянно повторяющаяся тема потенциальной катастрофы на озере Новое выполняет функцию чеховского ружья, и оно-таки выстреливает ближе к финалу.

В общем, этот мрачный мир — то ли компьютерная игра, то ли психушка, то ли филиал ада, озаряемый сполохами вечно пылающих подземных каверн и населённый странными людьми-функциями, производит на читателя сильное впечатление. Однако при всём этом тягостном нуаре роман трудно назвать пессимистическим. У людей (а может, и их электронных клонов) остаются живые души, пусть они и считают их «квантовым состоянием биологической системы». И главгер зачем-то верит в Бога: «В церковь хожу, пост соблюдаю, молюсь в дедлайны». А значит, при всём его солипсизме и мучительно ощущаемой внутренней пустоте, у него остаётся надежда на излечение. Дело за малым:

«Отказ от безумия системы есть возвращение к своей человечности».