Майское

Небольшая лирическая зарисовка. Считайте, беллетризация одной известной песни. С вкраплениями автобиографичности.

Она работала в химчистке на углу Лазурной и Первого Мая. Полуподвал с железной дверью на входе, за нею коридор, в конце которого еще одна дверь - уже деревянная -  и в ней маленькое окошко приема, как на телеграфе из старого кино.  И запах - такой удивительный, отчетливо новогодний - хотя на дворе была поздняя весна. Пахло растворителем, мятными леденцами и мандаринами.
Освещение там было какое-то сюрреалистическое: лампы дневного света высасывали из лиц всю кровь, превращая живых людей в серые тени. Но я приходил туда, потому что налево, в самом конце коридора, было заветное окно. А за окном сидела она, отгороженная от меня толстым стеклом, будто аквариумная рыбка. Вечно уставшая, с неизменными пятнами на фартуке, удивительными для сотрудницы химчистки.
Ничего особенного в ней, если разобраться, не было: блеклые волосы мышиного цвета, собранные в низкий хвост, синие от недосыпа круги под глазами, покрасневший нос и голос охрипший от вечного «Добрый день, ваш заказ готов».
Я приносил ей пиджаки. Дорогие, итальянские — наверное, всей ее зарплаты не хватило бы даже на один рукав. Я врал, что пролил на них красное вино, хотя вина не было. Просто я балдел от того, как она щурится, когда принимает вещь, и выводит в квитанции мое имя с ошибкой — через «е».
— Ваш костюм, — говорила она, не поднимая глаз. — Завтра после пяти.
Произнеся  положенную заученную фразу, бралась за  давно остывший чай в кружке.
Так продолжалось полгода. Я приходил с педантичной регулярностью раз в две недели. Стоял в очереди за бабульками с пуховиками и алкоголиком с застиранным покрывалом. Вся моя гардеробная ломилась от чистых пиджаков, я дарил их старичку-консьержу, но все равно приходил, как по расписанию. Просто стоял и смотрел на ее руки — красные, обветренные, с обломанными ногтями.
— Господи, ну что ты со мной сделала! — хотелось крикнуть мне, но я молчал.
А однажды я не придумал ничего умнее, чем написать на бланке заказа торопливым почерком, в графе «Особые приметы вещи»: «Я вас люблю. Как вас зовут?».
Она взяла. Сжала губы в нитку, и, как в замедленной съемке,  подняла на меня свои выцветшие, рассерженные, но невероятно красивые глаза.
— Ты совсем дурак? — спросила она, заливаясь краской. И порвала бланк на глазах у всей очереди. Бабушки замерли, синхронно повернув головы в ее сторону, алкоголик одобрительно хмыкнул.
А потом она демонстративно от меня отвернулась и очень долго делала вид, что заполняет какие-то бумаги. А когда обернулась — я стоял на том же месте, как вкопанный. И тогда она сдалась:
— Жди после закрытия. У служебного входа.
И я ждал, как последний дурак. И, что интересно, дождался. Она выпорхнула из своей клетки последней. Сняла синий служебный фартук, под ним оказалась серая шерстяная кофта крупной вязки, — другая бы не надела такое даже под страхом смертной казни. Взявшись за руки, мы пошли гулять по Лазурной, болтали обо всем и ни о чем, потом свернули во дворы. Тот май был холодным, погода стояла дурацкая, все время срывался дождь, а зонт у нас был один на двоих.
Я купил ей гвоздики — выгреб у торговки возле метро все, что были. Она взяла подношение молча, осторожно понюхала и сказала:
— Ты бы лучше шаурму купил. Я голодная, как волк.
Мы сидели на лавочке возле круглосуточного ларька. Ели шаурму, из которой тек соус, она чавкала, как ребенок, и пачкала лицо. И вдруг, положила голову мне на плечо, со словами:
— Меня зовут Лена. Ты мог бы и раньше спросить.
Ничего в ней не было. Правда. Ни красоты, ни образования, ни манер. Но я смотрел на эту девочку с Лазурной, на ее облупленный маникюр, на пятно от соуса на вороте кофты, и понимал: вот зачем я два года покупал пиджаки, которые потом не носил. Именно поэтому.
Мы жили одним днем, который растянулся на десятки таких же. Я встречал ее после пересменки, она ждала меня у служебного входа. Те первые гвоздики давно засохли, но я покупал новые. Мы не ходили в кино. Мы вообще никуда не ходили — сидели в ее комнате в общаге, пили чай «Ахмад» с «Прагой», слушали, как за стеной плачет чей-то ребенок, и ей казалось, что это на всю жизнь.
Удивительно, но так всегда кажется, когда в жизни идет хорошая полоса. Хочется, чтобы время остановилось и застыло, продлив миг счастья настолько, насколько это вообще возможно в этом мире.
Лена исчезла из моей жизни буднично, без мелодрамы и сцен прощания. Просто позвонила однажды, сообщив, что нашла работу в другом городе. Пообещала, что как устроится, сразу даст о себе знать, перешлет адресок с оказией.
Она сдержала обещание. Кажется, это произошло спустя месяца два, уже не помню точно.  А я не поехал за ней, потому что долбоеб. Но это сейчас я такой самокритичный и рефлексирующий, а тогда просто засосала воронка неотложных дел. Когда немного разгреб завалы текучки, уже остыл. Показалось, что время упущено, да и зачем это все? Проще было перевернуть этот лист и забыть.
Но забыть не получалось. Долго потом вспоминал тот вечер на лавочке, шаурму с соусом на подбородке, и дурацкие гвоздики.  Жалел себя. Жалел ее. Жалость — она ведь посильнее любви будет, да?
А химчистку на углу через год закрыли. Там теперь «Курица-гриль», и пахнет по-другому. Иногда, во время ставших привычным ритуалом прогулок по кварталу, ноги сами, не спрашивая, поворачивают в ту сторону, будто надеясь на внезапную встречу. Мне приходится одергивать их своеволие, напоминая, кто тут главный.
Я беру в руки найденную во внутреннем кармане одного из пиджаков квитанцию, пишу на ней наугад: «Лена, как ты?» А потом рву на мелкие клочки. Потому что ответа все равно нет. И лучше спросить у нее самой.