Ханжество и запрет: где проходит грань между искусством и пропагандой?

Готовя к публикации свой первый (пока - единственный!) роман впервые лично столкнулся с тем, что сейчас принято называть цензурой. Несмотря на то, что будучи наслышан о запретах, установленных для авторов, изо-всех сил старался избегать различных «запрещенных» тем, как-то: пропаганды разного рода веществ,  курения и алкоголизма, а также различного рода сцен, именуемых «откровенными»,  разместил всевозможные предупреждения – где только возможно, тем не менее получил отказ в публикации. Оказывается, искусственному интеллекту, ответственному за невыпуск в свет различной «запретки», не понравилась сцена, в которой некие«третьестепенные» персонажи – очень нехорошие люди (террористы боевики и пр.) расположившись на отдых – на африканском побережье, употребляют запрещенные вещества, конкретно - что-то курят! (Интересно, а что должны употреблять террористы – лимонад «Буратино»?) В общем, пришлось заменить название запрещенного вещества (под которым его знают во всем мире!) на нейтральные «самокрутки». И этот вариант искусственный интеллект полностью устроил!

Но речь не об этом, сейчас хочу разобрать вопрос о запрещенном и допустимом в литературе и вообще в искусстве. 

В спорах о допустимом в искусстве часто сталкиваются два мира: мир живого художественного образа и мир жёстких формальных запретов. На одной чаше весов - потребность искусства отражать реальность во всей её сложности, на другой - стремление общества оградить себя и особенно подрастающее поколение от всего, что может показаться опасным или аморальным. В этой борьбе нередко торжествует 

Есть произведения, откровенно пропагандирующие то, что общество справедливо считает опасным: насилие, зависимость, преступность. Их цель - не показать, а соблазнить; не предостеречь, а увлечь. Они романтизируют разрушительные явления, связывают их с успехом, силой, счастьем, дают практические советы по совершению противоправных действий. Такие тексты действительно требуют ограничений — не из цензурных соображений, а из элементарной ответственности.

Но совсем иное дело, когда «запретные» темы появляются в произведении как часть художественного замысла. Тогда курение, алкоголь, сцены страсти или проявления агрессии — не цель, а средство. Они помогают раскрыть характер героя: нервный тик, привычка закуривать в момент принятия решения, бокал вина, выпитый от отчаяния, - всё это штрихи к портрету; передать дух эпохи: дым папирос в послевоенном дворе, запах перегара в коммунальной квартире 1970‑х, модные коктейли богемных салонов - без этих деталей картина времени будет неполной; подчеркнуть конфликт - выпивка как способ забыться, сигарета как знак вызова, запретная связь как путь к внутреннему прозрению или падению; выразить авторскую мысль: не обязательно одобрять поступок героя, чтобы его изобразить. Напротив, именно через показ порока искусство часто говорит о нравственности громче любых проповедей.

Яркий пример - Волк из мультфильма «Ну, погоди!». Его папироса - деталь образа, а не призыв к курению. Она подчёркивает его хулиганскую натуру, служит комическим элементом (то гаснет, то дымит в лицо), отражает реалии времени, когда курение было распространённым явлением. В мультфильме нет ни романтизации привычки, ни связи с успехом, ни прямых призывов следовать примеру Волка. Это художественная деталь - такая же, как его клетчатая рубашка или хриплый голос.

А теперь представим другой сценарий: мультфильм, где Волк курит, потому что это делает его сильнее, умнее, популярнее у Зайца и других персонажей. Где каждая затяжка ведёт к победе, а отсутствие сигарет вызывает слабость и уныние. Вот это уже пропаганда - не искусства, а привычки, несущей вред.

Чтобы не скатиться в ханжество, важно научиться видеть разницу. Для этого стоит задать несколько вопросов:

• Какова функция сцены или детали? Если курение - лишь штрих к портрету нервного героя или признак эпохи, это одно. Если же оно преподносится как источник силы, успеха, любви - совсем другое.
• Как относится к изображаемому автор? Нейтральное описание факта - не пропаганда. Показанные последствия (болезнь, стыд, одиночество) - предостережение. А вот восторженный тон, отсутствие негативных последствий - это уже тревожный сигнал!
• В каком контексте это появляется? Историческая достоверность, социальная критика, психологический портрет — законные основания для «неудобных» сцен. Попытка оправдать порок или сделать его привлекательным - нет.
• Есть ли прямой или косвенный призыв? Отсутствие призыва к действию — признак художественной задачи. Наличие одобрения, романтизации, инструкции — признак пропаганды.
• Насколько подробно это изображается? Эпизодическое упоминание («он закурил, глядя в окно») - часть повествования. Детальное описание ритуала, смакование процесса - может быть признано попыткой вовлечь зрителя.

Мировая литература даёт множество примеров, когда «опасные» темы служат искусству, а не наоборот, так например:

• В «Преступлении и наказании» Ф. М. Достоевского пьянство Мармеладова не рекламирует алкоголь, а обнажает трагедию нищеты и безысходности. Читатель видит не романтику кабацкой жизни, а её разрушительную силу.
• В «Мастере и Маргарите» М. А. Булгакова сцены застолий с выпивкой не прославляют разгул, а высмеивают нравы литературной богемы. Алкоголь здесь - лакмус, проявляющий пошлость и лицемерие.
•  «Приключениях Тома Сойера» М. Твена – подробно показан процесс курения подростками, точнее даже - выкуривание ими «первой трубки», но здесь  курение хотя и выступает  неким маркером «свободы» мальчишек от условностей «светской» жизни и той самой ханжеской морали против которой и направлена книга, тем не менее, автор сразу же дает описание негативных последствий курения, подчеркивая, что оно само по себе не решает всех проблем подростков и ничего, кроме вреда не приносит.
• В романах Э. М. Ремарка курение и выпивка - не мода и не удовольствие, а способ фронтовиков заглушить душевную боль, забыть ужасы войны. Это не пропаганда, а диагноз эпохи.

Ханжество начинается там, где запрет становится важнее смысла. Когда требуют вырезать папиросу Волка, не замечая сатирического посыла мультфильма. Когда вымарывают сцены с алкоголем из классики, теряя социальную критику. Когда искусство превращают в набор стерильных картинок, боясь показать жизнь такой, какая она есть.

Такой подход не защищает нравственность - он её подменяет. Вместо диалога с реальностью - набор формальных правил. Вместо воспитания критического мышления - слепой запрет. Вместо понимания - страх перед образом.

Искусство не должно быть трибуной для пропаганды разрушительных идей. Но и не должно становиться заложником ханжеских запретов. Баланс возможен,  если автор призывает оценивать не факт упоминания «опасной» темы, а её функцию и авторскую позицию; использовать возрастную маркировку, а не цензуру – с целью ограждать детей от сложных тем, но не лишать взрослых права на полноценное искусство; просвещать, а не запрещать: объяснять исторический и художественный смысл «неудобных» сцен; воспитывать критическое мышление: учить отличать изображение от одобрения, видеть за деталью замысел.

Жизнь сложна и противоречива. Искусство, достойное своего имени, отражает эту сложность. И задача общества - не выхолащивать его ради мнимой чистоты, а учиться читать его язык: видеть за папиросой Волка сатиру, за бокалом вина Мармеладова - трагедию, за ромом, потребляемым героями Ремарка – ужас и боль прошедшей войны. Только так искусство останется живым, а мораль - настоящей.

 И в заключение, на всякий случай, автор напоминает, что: 

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.