Проснулась и...

Перед ней оказался очень небольшой зал. Камерная сцена насчитывала всего по четыре-пять шагов в разные стороны от центра, зеркало, из которого Муза вышла, стояло у стены, принесённое кем-то как какой-нибудь реквизит, кулисы были подняты. Муза всмотрелась в скользящие силуэты приведений и с удивлением обнаружила не только актёров, но певцов, композиторов и балерин. Вот у столика устроилась изящная Истомина, рядом с ней Вишневская, что-то увлечённо объясняет ей, поглаживая краешек пустого бокала; у фортепиано Фёдор Шаляпин спорит о чём-то с Рахманиновым… Муза попыталась обратить на себя внимание.

— Извините… э… простите, пожалуйста… — умение говорить оставило её, только вот стараться и не стоило. Никто не ответил и никто не взглянул на неё, даже когда она подошла и очень громко обратилась к какой-то женщине, которую знала в лицо, но никак не могла вспомнить имени. — Может быть, тут тоже есть загадка? — пробормотала Муза и осмотрелась.

Тогда-то она и увидела его. Он стоял на краю сцены в выразительной задумчивой позе и читал монолог. Музе пришлось подойти ближе, чтобы в общем гуле услышать, что именно он говорит.

— ... и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим оборвётся цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель жел… — он прервался и посмотрел прямо на Музу. — Гамлет. Вам нравится?

От неожиданности она отшатнулась и с грохотом уронила пустой стул.

— Вы меня видите? — прохрипела она.

Приведение перед ней казалось чуть плотнее других. Муза знала, кто это, просто не привыкла видеть его таким… молодым. Константину Станиславскому было на вид не больше тридцати, он носил красивые усы по моде девятнадцатого века, из кармана его пиджака свисала цепочка часов, а на носу аккуратно устроилось маленькое пенсне.

— Конечно. А разве вы не ко мне пришли? — удивился он и тут же оговорился. — Впрочем, если вам нужен кто-то другой, поиграйте со светом, найдите нужного вам человека и…

— Нет-нет, я к вам, — заверила Муза.