Об общественных науках

Изучение общественных дисциплин в вузах начиналось с истории КПСС, где приходилось конспектировать однообразные, скучные работы Ленина. Со временем, когда я занялся историей СССР сталинского периода, я понял, что от этого предмета никуда не уйти.

— А что было потом с Зиновьевым и Каменевым? — спросил я двоюродную бабушку, поскольку об их судьбе в учебнике ничего не сообщалось.

— Их тоже расстреляли, — ответила она. Мужа её, который находился на противоположной большевикам стороне, репрессировали; поэтому, когда я однажды спросил её о красных, она назвала их «обыкновенными бандитами».

Про тех же политических деятелей, с добавлением Троцкого, я спросил родную бабушку. Деда-коммуниста расстреляли даже раньше его свояка, который когда-то возглавлял местное правительство, сотрудничавшее с Колчаком; обоих впоследствии реабилитировали.

— Я с ними всеми танцевала, — сказала она. — Умнейшие люди.

Преподавательнице истории КПСС я, видимо, понравился своей активностью на семинарах, поэтому на втором курсе она поручила мне написать реферат об экономическом сотрудничестве между СССР и арабскими странами. Я выступил с ним перед небольшой аудиторией в высотном здании МГУ. Среди слушателей было несколько арабских студентов, которые задавали вопросы, слава богу, на русском. Впоследствии мой реферат занял второе место на городском конкурсе.

Основы научного атеизма читал мужчина с характерной фамилией Никонов, однако экзамен принимала симпатичная, но весьма суровая девушка, возможно аспирантка, сидевшая на расстоянии от него за отдельным столиком.

— Не говорите про анимизм, если ничего в нём не понимаете, — сказала она мне.

Затем я подошёл к преподавателю, показал аккуратно написанные конспекты первоисточников, и он поставил мне «отлично».

Политэкономия была достаточно сложной наукой. Недаром один из наших преподавателей арабского языка шутил:

— Мне бы не хотелось познакомиться с девушкой, которая понимает политэкономию.

Вопреки расхожему мнению, что умная женщина обычно представляет собой иссушённое наукой существо, обязательно в очках, политэкономию капитализма, а также экономику арабских стран нам читала просто красавица.

Потом были лекции по марксистско-ленинской эстетике, но студенты узнали, что по этому предмету не будет зачёта, и перестали ходить на занятия. В результате его убрали из расписания.

Научный коммунизм меня не заинтересовал, а вот марксистско-ленинскую философию, особенно диалектический материализм, я изучал с удовольствием. Тот же преподаватель арабского языка, любитель Гегеля (как позднее и я), часто говорил нам о так называемой гносеологической обработке. По его словам, она сводилась к следующему: чтобы познать какое-то явление, надо учитывать только самое главное, существенное, отбросив предварительно все частные случаи и исключения — камень в огород оппонентов, которые пытаются утопить в последних любую дискуссию (известная софистическая уловка «концентрация на частностях»).

К философии я неожиданно вернулся, работая в Управлении Генштаба. Дело в том, что я параллельно преподавал арабский на трёхгодичных Высших курсах иностранных языков при Госкомитете по внешнеэкономическим связям. Поскольку некоторые женщины в нашем отделе очень ревниво относились к отлучкам с работы других сотрудников и чуть что бегали жаловаться в отдел кадров, мы с начальником придумали мне маскировку: два утра я прикрывал якобы посещением логопеда со средней дочерью, а один вечер — занятиями в Университете марксизма-ленинизма при ЦДСА (в компартии я не состоял). До этого я говорил начальнику про аспирантуру ВКИМО СССР (бывшего Института военных переводчиков), к которой собирался прикрепиться, и он сказал:

— Заодно кандидатский минимум по философии сдашь.

Потом, когда я приступил к учёбе, узнал, что кандидатский минимум следует сдавать по принадлежности. В результате я отучился год, сдал ради тренировки диамат и вторично уехал в загранкомандировку в Сирию.

Через много лет я снова заинтересовался философией, но теперь читал не учебные пособия, а первоисточники, купив сочинения почти всех известных философов. Как-то на одном литературном форуме написали: «Во всём виноват постмодерн». Тогда я решил выяснить, что представляет собой это философское течение, и, руководствуясь выработанным с детства принципом тотального овладения новым материалом, прочитал сочинения большинства главных постмодернистов и постструктуралистов — Делёза, Гваттари, Нанси, Лиотара, Барта, Лакана, Деррида, Джеймисона и других. Особенно мне понравились произведения Жана Бодрийяра (1929—2007) — про симулякры, виртуальную реальность и прочее (недавно я закончил чтение уже девятого его сочинения). Не успел я разобраться с этим течением, как незаметно появилось новое — постпостмодернизм (метамодернизм), о котором я тоже прочитал две книги.