Ночной ужин

Иногда я хочу фидбека. Но народ не то, что комментарии не пишет, у меня даже первого читателя нет, человека, который дал бы первое впечатление от свеженаписанного. приходится общаться с нейронкой то под одной личиной, то под другой, но это все равно личина, через которую сквозяьт нейроночные обороты... 

Задолбало.

А тут у меня как раз классика готического жанра, поздненочной ужин.

И тут вам не Эдвард Каллен.

Спустя полчаса он уже растекался в большой медной ванне, застеленной белым полотном, на дне которой тускло блестел серебристо-серый острый осколок. Будь он живым, от долгого напряженного путешествия ныл бы каждый промороженный мускул, и расслабиться в горячей воде было бы втройне приятно. А так- требовалось всего лишь отмыться от неизбежных лишних запахов иболотной грязи, промыть и привести в порядок волосы. Он запретил адептам и сородичам беспокоить его без приказа и дозволения, так что рассчитывал на несколько часов уединения. И надеялся, что к нему не подошлют каких-нибудь тараканов-соглядатаев. Подобной мелкой мерзости, как он успел заметить, в старых стенах развелось полным-полно.

В соседней комнате трясся от страха ужин. Но Каин, прежде чем убивать, решил дать себе немного отдыха. Скоро возможности побыть самим собой у него не останется, а малейшая трещина в маске может привести к катастрофе. Грех не воспользоваться последними часами относительной свободы.

Но, с другой стороны, можно будет перестать ограничивать себя в пище, перестать таиться и начать набирать силу.

Тем более, что она понадобится.

Он позволил себе прикрыть глаза и на какое-то время застыть, слушая дыхание старого дома. Когда-то кровь и смерть обильно пропитывали эти стены, делая воздух густым и тяжелым, напитывая плотный покров силы, кутавший каждый камень, каждую половицу, каждого немертвого обитателя. Манор еще помнил крики жертв и томные оргии в опиумном дыму, но все это остыло, превратилось в призрак, такой же зыбкий, как те, что перешептываются по углам. Остатки накопленной когда-то мощи еще ощущаются, еще будоражат чувства, но более не напоминают густое старое вино. Скорее уж, разбавленный уксус.

Манор медленно, неотвратимо превращался в брошенный, иссыхающий труп, единственная жизнь в котором – это черви и опарыши.

Он поморщился и тряхнул мокрой тяжелой головой, выкидывая прочь навязчивый сомнительный образ. И неторопливо занялся собой, перетекая мыслями в иное русло.

Маркус задерживается, и это может означать, что он или попал в непредвиденные обстоятельства, либо ненадежен и мутит воду. В конце концов, вампиры налегке и в одиночку передвигаются быстрее любого отряда и быстрее любой живой скотины.

Надо будет прижать к стенке его братца и хорошенько расспросить.

И надо будет… да, надо будет переговорить с Ниелой до того, как начнется ритуал. Времени прошло достаточно, чтобы она могла подумать и взвесить все «за» и «против». Заодно и некоторым другим предложить. Да, это рискованно и для них может оказаться смертельно опасно. Но еще опаснее, если Ворадор вновь станет Мастером над всеми Детьми Ночи. В таком случае, как бы громко ни звучалдревний пророческий титул, он не будет значить ровным счетом ничего.

Придется пробовать, и пробовать прямо сейчас, пока рядом достаточно людей для прокорма.

К тому же, для остальных выглядело бы в высшей степени странно, если бы он, претендент на верховную власть, не попытался ее перехватить заранее.

Из всей этой компании пока лишь Ниела выглядит достаточно лояльной и притом, достаточно здравомыслящей, чтобы бессмертие и голод не вскружили ей голову. С нее и стоит начать.

Вопрос лишь в том, до ритуала или после.

Каин встал, дожидаясь, пока вода стечет с тяжелых волос, ниспадающих почти до колен, безыскусно отжал их, выбрался на черно-белые плитки пола и обернул полотенце вокруг бедер. Вода остыла, купальня, сохранившая роскошную облицовку из красного мрамора, была погружена в полумрак. Ее освещала лишь пара ламп, поставленных на крохотную резную полочку возле ванны. Неживым глазам этого света вполне хватало. Каин одевался в подобранные для него чистые вещи, с удовольствием отмечая, что пахнут они не сыростью и тленом, а ненавязчивыми травами. И сохранились хорошо. Сапоги, пока он плескался, кто-то тоже успел вычистить.

Камин в гостиной покоев горел, приятно потрескивая сухими дровами.

На ковре посреди комнаты замерла перепуганная девчонка, обряженная в холщовую рубаху и босая. Она сидела на коленях, сжимая замерзшими, побелевшими пальчиками грубую ткань, и почти не дышала от сковавшего ее ужаса. Голова низко опущена, русые волосы свисают свободными прядями на лицо и плечи, спина окаменело-прямая. 

Каин слышал, как она шевелит губами, шепча:

- Не сегодня… Нет, не сегодня…

Она не услышала его шагов. А он неторопливо прошел к креслу у камина, мягкому, обитому синим, в золотой вышивке, потертым бархатом. Опустился в него, взял стоявшую рядом походную сумку, выудил из недр массивный костяной гребень и все с той же размеренной леностью принялся прочесывать мокрую гриву, подставляя тяжелые пряди огню.

Девчонка услышала нарочитый шорох, вздрогнула, но не шелохнулась и не подняла головы.

Каин не сводил с нее внимательного взгляда, не отрываясь от своего занятия.

Ее чистый теплый запах щекотал ноздри, а принятая в этих стенах испокон века вседозволенность будила приятное предвкушение спокойного, неспешного ужина. Он не собирался жалеть ее жизнь, но и калечить был не намерен. Даже спустя годы нежизни что-то, все же, останавливало от того, чтобы поедать человеческую плоть. Не волколак же, в конце концов, и не зомби. Да и вообще, в присутствии Ворадора про мясо придется надолго забыть – не поймет.

Рука с гребнем двигалась по-прежнему размеренно, минута за минутой. Волосы падали на спину, плечи и подлокотники тяжелым плащом.

Смертная по-прежнему не шевелилась и дышала через раз, хотя у нее совершенно точно затекли ноги, и сердечко колотилось о ребра с такой силой, что казалось – вот-вот проломит.

Ее страх стал тягучим, клейким и вязким. И непроходящим, как зубная боль.

- Посмотри на меня, - негромко сказал он.

Она медленно подняла взгляд широко раскрытых голубых глаз и уставилась на него. Губы мелко-мелко дрожали. Она закусила их изнутри, но не издала ни звука.

- Подойди.

Девочка кое-как поднялась на нетвердые, шаткие ноги, сделала шаг, другой, завороженно приближаясь к своему убийце. Заученно опустилась на колени, сложила руки, вновь устремила взгляд в пол.

- Смотри на меня, - еще раз приказал Каин, попутно перехватывая волосы на затылке черной шелковой лентой, чтобы не мешались.

Смотреть она не хотела. Но и ослушаться никак не могла. Каин подался вперед, поймал ее пальцами за подбородок, вглядываясь в бледное, полудетски округлое лицо. Ей не больше пятнадцати, худышка, груди острые под саваном. В ней не так много жизни, как хотелось бы, но она чиста. Ее глазами, он мог быть в этом уверен, никто не смотрит. Разум, податливый, мягкий, открытый, выхолощенный от природной защиты веками выведения человеческой породы, не нес на себе следов чужого вторжения. Только неизбежный, непроизвольный, животный страх смерти. Страх перед нежитью, который не могла заглушить даже привитая покорность

Сладкий страх. От этой сладости подымался внутри голод. Он всегда есть. Всегда подтачивает разум и выдержку. Но опасность и необходимость быть незаметным приучила его не замечать.

Этой ночью можно не таиться.

- Разрешите не до конца, господин… - рискует выдохнуть это дитя, неспособное отвести от него взгляд.

Жалость не проснулась. Будь это здоровый, крепкий мужчина, будь обстоятельства иными, он мог бы внять. Но ее  жизнь слишком мала, а у дома Ворадора свои правила.

Каин огладил большим пальцем нежную, чуть шершавуюот мелкого изъяна, щеку, оценивающе оглядел тонкую шею с бьющейся артерией. Девчонка обмерла, из широко распахнутых глаз потекли слезы.

Он одним незаметным рывком поднял ее к себе на колени, так, что она не могла даже дернуться в его объятиях. Один быстрый, невидимый взмах когтем у горла, один долгий, приникший поцелуй и подхваченный телекинезом алый поток – чтобы не допустить нигде неряшливых кровавых пятен.

Девчонка не кричала – хрипела, дыша мелко и часто.

А Каин пилвместе с кровью ее жизнь. Пил без лишней спешки, но быстро, пока колотится спотыкающееся сердце, пока кровь льется толчками, пока сознание бьется в агонии.

Эта жизнь наполняла его собственное тело теплом и силой, рождая обманчивое, зыбкое и недолгое ощущение сытости..

Девочка в его руках отяжелела, обмякла и затихла.

«Ванесса!» - бросил он направленную мысль, подбавив в тон властного нетерпения.