Трезвость — это скучно!

Зачем они затеяли реконструкцию? Как по мне, парк имени Фрунзе — тот самый, что встречает входящих в евпаторийский курортный зал, — идеален в своей простоте.

– Смотри, какие облака, сейчас будет дождь.

– Гроза. Июньская гроза.

– Ты зачем сюда повернул? Надо прямо идти, так быстрее – дочка указала на выход.

– Давай этой дорогой.

– Мы же промокнем.

– Ну и что, зато нам будет… весело.

Задумался. Именно так она и сказала тогда, много лет назад, только слово использовала другое: «Хорошо. Нам будет хорошо». Давно было, я уже старше, чем она тогда. Но помню как сейчас.

Вот здесь, за забором из кипарисовых туй высотой мне по плечо, не сговариваясь, мы повернули в закуток.

У меня никто не курил. Можно сказать, я противник курения. А она взяла и нагло выдохнула мне дым в лицо. Уперевшись своей сочной попкой в невысокий бетонный парапет, скрестив ноги, с вызовом смотрела, как отреагирую. 

Сейчас, вспоминая, вижу — она тоже нервничала: свободной рукой, комкая свою темную полупрозрачную сорочку, несознательно прикрываясь от меня. Немного переминалась скрещенными босыми ножками, неподконтрольными хозяйке. Ее рука и пальчики на ней, только что уверенно отложив сигарету на бетон, уже иначе, суетно развязали первую завязку на трусиках купальника.

Это было еще тогда, когда мода была другой. Женщина могла позволить себе быть с прической. Я никогда до этого не видел причесок. Аккуратненький треугольник таких же темных волос словно указывал туда, куда хозяйка хотела обратить мое внимание.

Она не была моей первой женщиной, при том, она была моей первой женщиной. Может, потому нервничал, много ярче нее.

Она так и застыла, почти голая, прикрытая лишь большими круглыми серьгами и тонкой хлопчатой тканью рубахи, под которой угадывались темные ореолы сосков на маленькой груди.

– Сердце громко стучит, – откинув ткань, положив руку на незагорелую белую кожу, неумело, как-то делает неопытный кардиолог, я нес хуйню.

Июньские грозы теплые. А капли в них всегда большие и тяжелые. Первая упала прямо на ее оголенную грудь, мы оба заметили эту каплю, теперь нагло бегущую к острию соска. А потом ливень хлынул резко, в одно мгновенье превратив ее воздушную сорочку в облегающую тряпку. Не до дождя было.

Схватив за волосы, она направила мои губы к той первой капле. Мне понравилось, что она задавала тон. Понравилось сосать ее сосок. Все еще горячий бетон жег ей попу, и то, что было на мне из одежды, стало постелью.

Хотел бы сказать, что мы занимались любовью. Но это не так. Заниматься любовью я научился много позже. Тогда мы трахались. Она, вжимаемая мной в рапицу детского лагеря, с выдохом шептала мне еще незнакомое, а впоследствии ставшее любимым слово: «Сашенька». И я, тот, кого до этого называли Саней, Саньком и даже Шуриком, от этого «Сашенька» ебал ее резче, жестче.

Сейчас могу сказать – все получилось скомкано. А все равно нам было хорошо.

Дождь не прекращался, что повезло. Он смыл с тел следы порока. Договорившись о следующей встрече, я поперся на пляж, где делал вид, что обеспечиваю безопасность на воде, а не гоняюсь за юбками. Она – к семье.

– Папа, – голос дочки вернул к реальности, – я замерзла.

– Идем, – я ускорился, отрывая глаз от моего закутка, который уже превратили в новую скучную беседку.

В машине она вдруг отважилась спросить:

– А вы с мамой помиритесь?

Я не знал, что ответить.

– Это все из-за дяди Андрея?

Проницательно. Иногда забываю, что она уже не маленькая.

– Он хороший. Он мне соньку свою подарил. Он совсем взрослый, ему не надо.

– Совсем взрослый, – зачем-то повторил я вслух и горько усмехнулся.