Мои Персеиды

Погода стояла чудо как хороша. Дневная жара спала, густое тягучее масло южной ночи заливало алые всполохи догорающего заката. Им на смену мчались Персеевы вестники, чертя по звёздному небу огненные полосы. То ли змеи разбегались с отрубленной Горгоновой головы, то ли искры от меча героя долетали в бессарабскую степь сквозь века и расстояния... Полевой лагерь понемногу затихал, вздыхал, кряхтел и кашлял на ночь, возился, устраиваясь поудобнее, подложив под голову нехитрый солдатский скарб. Вдали слышалась перекличка часовых, да трещал в костре хворост, подброшенный домовитым денщиком.

Багрянский лежал на телеге, заложив руки за голову и считал хвостатых небесных странников, коих в этом августе было особенно много. На втором десятке сбился и заснул мертвецким сном. Снилось, что стоит он за полотняным пологом фельдмаршальской палатки, но видит сквозь, словно чрез мелкую рыбацкую сеть, а слышит и того лучше.

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем.

Багрянский узнал голос князя. Тот стоял на коленях перед походным молитвенником и читал отходную. А вот голос другого собеседника был доктору незнаком.

– Ну всё штоль, ваше сиятельство. Готов?

– Молчи, окаянный, дай закончить.

– Время вышло! Не стану больше ждать! Иль забыли, как в прошлом разе пришлось Лизаньку забрать? Может вам и Аннушку не жаль?

Князь покрыл себя крёстным знамением и сказал: «Готов!» И тут же, откуда ни возьмись, со всех сторон поползли в палатку черви, да много так, длинные, вёрткие! Багрянский почуял, как один полез ему в сапог, другой – в рукав, просунулся под мышкой, вылез в ворот и намерился юркнуть в ухо. Михаил Иванович едва успел пресечь и запрыгал на месте с ноги на ногу, давя нечисть сапогом.

Князю везло меньше. Черные гибкие полоски облепили его, залезли повсюду – в рот, в ноздри, в уши, охватили запястья, приковали к столбу, что поддерживал полог. Внезапно вдалеке раздался утробный гул, похожий на слоновий клич или лосиный рёв во время гона. Багрянский безотчотно задрожал, представляя, какой величины должен быть зверь, чтобы так звучать.

Зашумели огромные крылья, палатка затряслась на ветру. Казалось сейчас откинется полог и войдет чудище огромно, стозевно… Но ворвался козёл, и встал на задние копыты. Вокруг распространилась страшная вонь мертвячины, мокрой псины и блевотины. Странная, страшная ехидная морда козла была повёрнута назад. Словно кто-то свернул ему шею, да так и оставил. Изо рта меж жолтых зубов свисал чорный мёртвый язык, а по всей шкуре ползали белые мушиные черви. Козёл отряхнулся, сея опарышей вокруг, подмигнул Багрянскому и вошол внутрь. Перекрутился на месте так, что копыта оказались теперь сзади, а морда смотрела князю в лицо, нагнулся и воткнул рога ему в живот. Медленно вёл он голову вверх, разрезая грудину и рёбра. Довёл до сердца и вдруг отпрянул, словно поражонный.

Багрянский и сам остолбенел. Живое алое сердце билось под старинным чернёным серебром. Козёл приблизил поганую свою морду и уставился на сие диво.

Снаружи снова раздался рёв и тяжелые шаги. Полог отдёрнулся, в палатку заползла огромная голова на змеиной шее. Козёл заторопился отойти от князя. Змей с орлиным клювом и чорной чешуёй меж тем всё продолжал вползать, занимая все пространство вокруг кольцами. Оказавшись подле князя чудище подняло голову и горящими глазами уставилось на серебряный обруч. Понюхало, зашипело и поддело его клювом. Серебро потянулось и лопнуло с таким острым звуком, что Багрянскому заложило уши и он проснулся.

Вокруг было безмолвно, доктор словно оглох. Встал с телеги, похлопал ладонями по ушам, потряс пальцами в слуховых проходах – звуки вернулись. Доктор вынул Брегет и повернул циферблатом к луне. Жолто-синим фосфорным осветило стрелки – четверть первого. Багрянский прошол в палатку. У полога спал денщик, одетый, только рядом стояли его сапоги. Михаил Иванович перешагнул через ноги и вошол к князю. Тот лежал навзничь у столба в центре. Доктор взял руку Прозоровского, жилку на запястье не почуял. Достал спичку, чиркнул над лицом князя. Почудилось, быстрый чорный червь скользнул из ноздри и скрылся в траву.

Багрянский перекрестился, вышел, ткнул денщика:

– Вставай, братец, помер князь.

Денщик сел, полупав глазами, стал спешно натягивать сапоги.

– Неси воды, свечей, буди адъютанта, будем резать. Да священника зови, пусть молитвенник второй захватит, скажи для меня.

Денщик побежал, как велели, а доктор вновь вошол за полог. Стал жечь спички, оглядываясь, искать подсвешник. Вдруг огонёк выхватил из мрака живое лицо со змеиными вертикальными зрачками и мигнувшим на светý третьим веком. Багрянский от внезапности выронил спичку. Медленно падая, она озарила французский военный мундир и блестящие офицерские сапоги.

– Шли бы вы, доктор, – свистящим шепотом произнес незнакомец, – незачем вам тут.

– Кто вы?! – Вскрикнул Багрянский, и дрожащими руками попытался зажечь новую спичку, они всё ломались.

– Того вам знать не надо.

Незнакомец уверенной походкой враскачку подошол к лежащему телу, склонился, ощупал раздвоенным змеиным языком мёртвое лицо и принялся расстёгивать камзол на груди мертвеца. Багрянский стоял поражонный. На счастье, вбежал денщик со свечами, притащился священник, всё завертелось, и незнакомец отступил в тень со злым выражением на смуглом скуластом лице. Странно было то, что чужого вроде бы никто, кроме Багрянского, не замечал. Потому и Михаил Иванович не стал указывать никому на присутствие человека в мундире французского лейтенанта от инфантерии. Да и не до того стало.

Сдёрнули постель с княжьего ложа, уложили покойника, раздели. Денщик принёс ведро воды, адъютант чашу и докторский кофр. Багрянский попросил всех отступить и начал. Всякий раз, поднимая глаза от работы, он упирался взглядом в злой взгляд незнакомца, который как-бы размножился, был и слева, и справа, делал доктору недобрые знаки, кривил лицо. Вплоть до момента, когда Багрянский опустил сердце князя в серебряную чашу чорт морочил его. Но как только Михаил Иванович закрыл крышкой кубок, незнакомец исчез, погрозив напоследок кулаком. Почудилось, что мёртвый князь с раскрытой грудью вздохнул с облегчением и улыбнулся краем губ.

К восходу все формальности были закрыты и даже делегация провожающих тело, составлена. Не мешкая, белым днём повезли Прозоровского в Киев. Гнали так, чтоб успеть до появления запаха. Впрочем, набитый полынью князь признаков разложения не выказывал. По пути Багрянский всё молчал, только чашу с сердцем держал подле себя. А Красноруцкий, как окончательно рассвело, заметил, что доктор стал сед, как лунь.

Всё сложилось, как князь и планировал. Монахи приняли Прозоровского, завёрнутого в белую простыню, покрытого российским флагом. Чашу унесли особо. Обратно в лагерь Михаил Иванович не вернулся. Сказывали, остался в Пещерах послушником, а вскорости принял иноческий сан.

В память о главнокомандующем царь в войсках на трое суток траур объявил. Все бумаги князя велено было доставить в специальную синодальную комиссию. После что в архив ушло, а что отдали дочери Анне Александровне. Та отправила всё в семейную библиотеку – в Никольское.