Фантастически патриотичны

Белорусская газета "СБ. Сегодня" опубликовала круглый стол с писателями-фантастами, в том числе и автором этих строк. Остальных вы тоже прекрасно знаете: Карина Демина, Дмитрий Шелег и Анатолий Матвиенко. Все представлены на АТ и, как говорится, не из последних авторов. Предлагаю эту публикацию вашему вниманию. 

Фантастически патриотичны. Как сегодня живут писатели-фантасты, о чем пишут и есть ли они в Беларуси?

16:19, 14 июня 2026

Автор: Ирина ОВСЕПЬЯН

Фото: Кирилл СТАСЬКО

Мы привыкли в советские годы, что фантастика у нас в основном научная или космическая, но за последние десятилетия широкое признание получила фэнтези-литература, да и в целом в жанровом плане все стало гораздо более разнообразно. Как сегодня живут фантасты, о чем они пишут и что востребовано у читателей? В круглом столе «Литературного клуба» поучаствовали топовые белорусские фантасты, известные далеко за пределами нашей страны: Анатолий Дроздов, Карина Демина, Анатолий Матвиенко и Дмитрий Шелег.

— Какие направления, поджанры сейчас наиболее популярны у читателей, на ваш взгляд? И люди какого возраста сегодня выбирают для чтения именно фантастику?

Анатолий Дроздов: Как мне представляется, возраст аудитории примерно совпадает с возрастом автора. Я понимаю, что мой читатель в основном возрастной. То есть он чуть моложе меня, а бывает старше, учитывая, что мне уже 71 год. Каждый из нас пишет исходя из своего жизненного опыта. Естественно, если я пишу книгу, где действия разворачиваются в СССР, больше придет читателей, кто жил в СССР. Что касается жанров и направлений в фантастике, то их список в электронных библиотеках настолько длинный! Скажем, я работаю в направлении альтернативной истории. А есть такой жанр, как ЛитРПГ, в котором я никогда не работал и работать не буду, — сюжеты на основе компьютерных игр. Я в них никогда не играл, и мой возраст не дает надежды, что когда-либо буду играть.

Дмитрий Шелег: ЛитРПГ теряет популярность. В настоящее время читатели проявляют больший интерес к РеалРПГ — жанру, предполагающему перенос элементов цифровых игровых миров в реальность. Герой, например, повар первого уровня, приготовил блюдо — повысил характеристики… В сетевой литературе очень популярен сейчас жанр «бояръ-аниме». Интерес к японской анимации сформировал запрос на оригинальные произведения в похожей стилистике. По аналогии с японскими самурайскими кланами, наделенными особыми способностями, авторы разработали концепцию отечественных боярских родов (Романовы, Соколовы, Медведевы и др.) с сюжетами о приключениях аристократов и возрождении угасающих семей. К слову, в этом жанре я пишу второй цикл. Жанр альтернативной истории периодически уходит в тень, но неизменно возвращается. Так же определенный период авторы активно писали дорамы — корейско-китайское фэнтези. А вот научной и космической фантастики стало значительно меньше.

Карина Демина: В последнее время идет подъем интереса к собственной истории. Если в период развала Советского Союза авторы часто брали зарубежную историю, то сейчас наоборот. В женской фантастике свое разнообразие. Появилось женское бояръ-аниме, есть жанр магической академии, есть фантастический любовный роман...

Анатолий Матвиенко: Только не надо путать роман, написанный женщиной, и женский роман! Те же Карина Демина и Ольга Громыко пишут унисекс, там нет ориентации только на женскую аудиторию. И, скажем, женский детектив от детектива унисекс чем отличается? Если в нормальном детективе на месте происшествия нужно искать улики, то в женском героиня будет искать мужа, а автор — думать, как сегодня одет эксперт и закрутит ли он роман со следователем. И обязательно логика должна гулять очень далеко, потому что она напрягает! (Смеется.)

К.Д.: Даже когда пишу в аннотации, что книжка ориентирована на женскую аудиторию, все равно приходят мужчины, читают, радуются и хвалят. Причем, когда у меня пишутся нуарные темные детективы, именно мужчины возмущаются, что все слишком жестоко и кроваво.

— Литература про «попаданцев» — это результат кризиса веры или в чем секрет популярности жанра?

А.М.: Какой-то одной уникальной причины нет, но есть главное. Это интересно читать потому, что в какие-то определенные условия попадает наш современник. Мне, например, очень сложно представить, что бы о нас обо всех подумал Антон Павлович Чехов, попав в наше время. Я просто не знаю его мира — за пределами того, что давала учебная программа. А вот как себя буду чувствовать я (и любой мой современник), попав во времена Чехова, уже гораздо понятнее и мне, и читателю. Попаданец чем хорош: ты смотришь на определенную экзотическую обстановку глазами примерно такого же человека, как ты сам.

А.Д.: И это дает, кстати, возможность пояснить многое. Если ты пишешь классический исторический роман (который сейчас как жанр почти умер), ты описываешь реальную обстановку, употребляя лексику того времени и т. д., и читателя это не привлекает. А вот когда появляется попаданец и с точки зрения современного человека смотрит на тот мир, скажем, на 1812 год или 1941-й, — он сразу видит несоответствия со своим миром. И начинает это все как-то объяснять, и читателю это понятно. А первооткрыватель жанра — Марк Твен со своим «Янки при дворе короля Артура».

К.Д.: А если еще попаданец не просто наблюдает, а что-то делает, то это как возможность изменить мир, перекроить, прикоснуться к чему-то великому, к истории.

А.М.: А потом попаданцы притянули жанры, которые считались отдельными. Вот, допустим, путешественник во времени сейчас всегда будет с тегом «попаданец», потому что попал в другое время. Рамки жанра расширились.

Д.Ш.: Шурик в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» — попаданец? Попаданец!

А.М.: Есть еще технический момент, на чем я в свое время «спекулировал»: это альтернативная история без попаданца, когда герой на чем-то сосредоточился и что-то такое развил, чего в нашей истории не случилось. У меня в романе это были подлодки адмирала Макарова, когда все начали строить подводные лодки в середине XIX века, но не выходя за уровень тогдашних технологий. Но такой жанр встречается гораздо реже, попаданцы как-то больше интересуют читателя, для народа логичнее, что человек со знаниями XXI века попал в прошлое и объяснил всем, как надо жить.

А.Д.: Есть масса попаданцев в 1941 год, тысячи книг. В 1942-й уже реже, а в 1945-й никого нет, потому что со всем уже разобрались. Я написал трилогию о войне с Наполеоном «Штуцер и тесак», там попаданец — фельдшер, но знает он больше, чем врачи той эпохи, и, соответственно, там добивается успехов. Потому что то, что у нас считается простым и известным, там — откровение. А про 1812 год мало пишут, потому что с Наполеоном прекрасно справились и так. За полгода эту армию практически полностью уничтожили, жалкие остатки за границу ушли. И чего туда лезть? А, например, про Крымскую войну 1853 года уже целый сонм книг, и так про все моменты, когда в истории были неудачи. Про Русско-японскую войну, про Смутное время...

— Беллетристика всегда в каком-то смысле зеркало социума. В чем причины всплеска популярности современной, по сути, сказки?

К.Д.: Расцвет жанра фэнтези начался после Первой мировой войны, когда появляются такие авторы, как Толкин, который много времени провел в окопах, как Говард с его «Конаном-варваром», который тоже воевал… То есть это было поколение, пережившее сначала войну, а потом страшную эпидемию испанки, которая унесла больше жизней, чем Первая мировая. В России уже были другие проблемы, там было не до этой эпидемии, а весь остальной мир она выкосила. И у людей тогда появляется внутренний страх, они не хотят читать про реальность, они хотят уйти от нее. И тут общественный запрос совпадает с предложением. Соответственно, появляется сага про Конана-варвара, какие-то волшебные повести, легенды… Вспомним, что сказки и легенды существовали всегда и корни фэнтези лежат именно в них, по сути, это переосмысление и продолжение древних легенд, это мифология. В основном западная, но сейчас уже появился интерес и к славянской мифологии, к тому, что у нас есть свои легенды, свои забытые боги и иные сущности. Так что, с одной стороны, фэнтези — это сказка для взрослых, а кто сказал, что взрослые не хотят сказок? С другой стороны, в кинотеатрах показывают кино со спецэффектами. Фэнтези — это те же спецэффекты, только на бумаге. При этом в книгах поднимаются проблемы взаимоотношений — и неважно, будет ли идти речь о темных и светлых эльфах, это все те же проблемы терпимости, неприятия, становления личности… Скучно читать, как домохозяйка Варвара лепит пельмени, а вот про эльфийскую принцессу уже интересно. Хотя у эльфийской принцессы будут те же проблемы с родителями, со свекровью, мужем и детьми, что и у домохозяйки Варвары.

А.Д.: Есть такое понятие, как эскапизм. Читатель ищет в наших книгах прежде всего уход от действительности. У меня есть дилогия о 1990-х, там главный герой — экстрасенс, который лечит людей. И мне читатели, ознакомившись с аннотацией, писали: «У меня с этим временем связаны неприятные воспоминания, я не буду это читать». Жизнь достаточно сложна, и люди уходят в литературу. Я сам такой, мне очень нравятся книги, где герой успешен, хотя преодолевает какие-то трудности.

— Почему так востребована многосерийность? Авторы тянутся к бесконечной «Санта-Барбаре», только книжной, или это читательский запрос?

К.Д.: «Санта-Барбара» не входит даже в первую десятку самых длинных сериалов. (Смеется.) А сериал, который находится на первом месте, был начат в 1937 году как аудиоспектакль, а закончен в начале 2000-х, и там, по-моему, 18 тысяч серий. Так что тренд абсолютно не новый. Со стороны автора все понятно: читатель хочет эту историю, читатель платит, автор пишет — мы сейчас про коммерческих авторов говорим. Если интерес падает, писатель тему сворачивает, начинает новую. С точки зрения читателей это уютно: знакомая обстановка, знакомые герои. Человек утром встал, сделал чашку кофе, открыл продолжение…

Д.Ш.: У меня самый большой цикл «Живой лед» насчитывает 9 томов. Читатели просили продолжения, но я решил, что лучше остановиться.

А.М.: В нашей юности был сериал про румынских супергероев — комиссара Романа и комиссара Миклована. Он настолько дико, смертельно надоел создателям, что они главного героя, комиссара Миклована, поставили перед 40 автоматчиками, каждый всадил в него полный магазин, и дальше я помню ту сцену: он падает со склона, там тоже 40 автоматчиков и тоже не промахиваются!.. Специальное постановление ЦК компартии Румынии — и выходит фильм «Реванш», где повторяется один к одному эта сцена и звучит закадровый голос: «Но, несмотря на полученные ранения, комиссар Миклован выздоровел и готов отомстить своим обидчикам». (Смеется.) Вот так оно всегда и происходит. Только сейчас вместо постановления ЦК — читательский спрос.

— Про фантастов все знают, что они конструируют будущее. Как это происходит?

А.Д.: У нас с Анатолием Матвиенко есть совместный роман «Ломщик», где главный герой попадает в мир победившего искусственного интеллекта. Особенность сюжета в том, что в этом мире ИИ никому не навязывают, никого не принуждают, насильно не чипируют. Можешь чип взять, можешь не взять. Но большинство предпочитает подчиняться, потому что им так удобно и комфортно. И вот народу этот роман как-то не понравился… 

К.Д.: Литература ушла от конструирования будущего в плане технологий, что было модно на переломе XIX—XX веков. Эта тенденция достаточно долго сохранялась, даже «Незнайка» Носова — как раз пример подобного. Сейчас это читателям неинтересно. Социальное конструирование, социальная фантастика — это очень узкая ниша, она тревожна для массового читателя. Она делает морально неприятно. А кто из нас мазохист, чтобы читать то, что ему неприятно? Ну а такой жанр, как постапокалипсис, чаще всего рассказывает о выживании и возрождении, критическую фазу в истории человечества пост-ап оставляет за спиной.

А.Д.: Что касается предсказаний, во времена СССР была очень востребована научно-популярная фантастика, Айзек Азимов и другие. Что они предсказали, помните? Первый закон робототехники Азимова: робот не может нанести вред человеку. Появились роботы, и чем они сразу занялись — начали убивать людей. Я имею в виду те войны, что сейчас идут, роботы получили военное применение. Провидческим был, скорее, фильм «Терминатор». Там, кстати, восстание машин — намек на современный искусственный интеллект. А какие были розовые мечты в советские времена!

А.М.: Раньше авторы подробно расписывали будущее. А сейчас описание будущего — это фон для приключений обычных людей.

Д.Ш.: Тебе еще и читатели выскажут: а зачем так долго описывать это все, давай быстрее переходи к действию! Здесь надо уточнить, что не только у молодежи, но и у людей старшего поколения из-за тенденций развития информационного пространства формируется клиповое мышление. Посмотрел ролик, получил немного дофамина и перелистнул следующий, за новой дозой. На литературе подобное тоже отражается. Читатели просят более быстрого развития сюжета.

— Раз мы затронули эту тему, как вы относитесь к использованию ИИ для написания текстов? 

А.Д.: ИИ можно использовать, чтобы он тебе проверил текст, — это одна ситуация. Использовать его как создателя текста — тут я категорически против. Потому что не будет оригинальности. Любой ИИ будет тебе делать текст, компилируя из своих, так сказать, запасов. И это будет вторичность, это будет тогда литературщина. Был такой термин в советские времена, сейчас он непопулярен, но я помню. Да, коммерческая литература использует ИИ. Коммерция — это когда приключения на 50 серий и ты хочешь заработать побольше денег. Вот тогда привлекают искусственный интеллект. Таланта нет, и автор тупо делает деньги. И использует ИИ.

Д.Ш.: Я пробовал пользоваться ИИ, когда пытался понять, что он пишет и как работает. Да, он может отредактировать текст и исправить ошибки. Но когда начинает именно писать произведение, то, во-первых, ты берешься за голову от странного результата, во-вторых, быстро понимаешь, что этот отрывок написан нейросетью. Я некоторых авторов читаю и в какой-то момент останавливаюсь, понимая: эту фразу писала нейросеть. Сейчас, к сожалению, много авторов, у которых тексты частично или полностью созданы подобным образом. И многие читатели уже научились это определять.

А.Д.: В договорах с издательствами сейчас есть пункт о том, что я, автор, подтверждаю, что при написании романа не использовал нейросеть. На основании этого пункта издатель может выставить претензии. Но мы используем нейросети для создания обложек.

— Должен ли автор даже в развлекательном жанре все-таки быть неким нравственным камертоном для читателей? 

А.М.: Могу сказать за нас четверых, что у нас ориентир на то, что главный герой — установка позитивная. Некоторые пишут, наоборот, с позиций, что герой плохой и наслаждается этим, это такая прозападная манера, гадкий я.

Д.Ш.: Свои первые книги я писал просто как развлекательную литературу. Однако позже пришел к выводу, что современная фантастика и фэнтези белорусских авторов выполняют функции, выходящие за рамки досуга. В частности, привлечение молодежи и подростков к чтению. Аудитория, имеющая доступ к множеству развлечений, не готова к освоению серьезной классической литературы. А вот остросюжетные приключения демонстрируют подростку, что чтение может быть интересным. Альтернативная история формирует ценностное отношение к прошлому и понимание цены Победы в Великой Отечественной войне. Кроме того, фантастическая литература участвует в нравственном воспитании. Подросток, читая о протагонисте, который стремится к добру и взаимопомощи независимо от обстоятельств, усваивает модель преодоления жизненных трудностей через работу над собой. Важно, что в книжной форме наш герой сохраняет функции защитника, обучающегося и работающего персонажа. Даже у авторов, ориентированных на коммерческий успех, герои в большинстве случаев остаются положительными и учат хорошему.

А.Д.: Современная популярная фантастика — насквозь патриотическая. Патриотизм в ней проходит красной линией. Есть попытки — и я знаю этих авторов, причем талантливых, — писать книги с иных позиций. Что самое интересное: их очень плохо читают. 

Д.Ш.: Сейчас есть тренд на переводы книг наших авторов на иностранные языки для американской платформы Amazon. И западная аудитория очень хорошо приняла наших писателей, наш интересный стиль, сильных героев и закрученные сюжеты. У меня переведено девять книг на английский и немецкий языки, которые пользуются популярностью. У Анатолия Дроздова также уже три книги переведены на Amazon. Я почитал комментарии — зарубежные читатели очень удивлены, что у нас есть столь талантливые авторы, особенно им понравилась тема Первой мировой войны, «европейский взгляд» на это страшное время.

А.Д.: На Amazon читают нас в основном американцы и пишут отзывы тоже. Я, когда мне предложили сделать перевод моей трилогии, спросил: «А ее читать-то будут? Она же насквозь патриотическая». Зашло только так! Когда третью книгу опубликовали, захожу на Amazon и вижу: «Бестселлер номер один» в разделе альтернативной истории. Зашел посмотреть — моя книга на первом месте, а на втором какой-то Стивен Кинг. (Смеется.) Недолго музыка играла, но сам факт! Ведь что такое Amazon — это 33 миллиона книг, весь цвет мировой литературы.

К.Д.: В моих книгах транслируются мои же морально-нравственные установки. Не через слова и пафосные речи за все хорошее против всего плохого, а именно через поступки героев, через оценку их действий, через постановку проблем и их решение. Я задаю вопросы и порой затрагиваю довольно неудобные темы. Чего никогда в своих книгах не буду делать: не буду выставлять в хорошем свете садистов, педофилов, наркоманов и наркотики. Я не за громкие заявления — я за то, чтобы герои оставались людьми. И протагонисты, которые транслируют идею автора, в любых условиях должны поступать по-человечески. Это не всегда подвиг, но всегда моральный выбор, и он должен быть сделан. Развлекательная литература тоже несет значимую функцию поддержания моральных норм общества. Более того, если посмотреть на мировую культуру, тот же американский дух транслируется в первую очередь не флагами, а фильмами, комиксами, поп-культурой, которая захватила весь мир. И в данный момент возобновление литературы в русскоязычном пространстве — это противовес американской культуре. И возрождение патриотических мотивов в фантастике, их усиление — тоже противовес. Развлекательная литература в этом играет огромнейшую роль.