Запредельный флешмоб

Ушла. Даже не оглянулась. Стерва бессердечная! Каждый вдох отдавался пульсирующим жжением за грудиной — он словно хватанул залпом стакан крепкого рома*. Вот только кайфа не предвидится. Просто вздорная баба. Просто психанула и ушла. Почему же ему так больно?! Тьяго стиснул акулий зуб в кулаке и тот врезался в мясо на ладони по самый бейл**. Боль пронзила руку до плеча. Капли крови просочились между сжатыми пальцами и зачастили на вылизанный до блеска пол.

— Босс… — кто-то осторожно поскребся в дверь. — Там сеньорита… катер…

— Пусть, б**ть, забирает! — заорал он и швырнул в приоткрывшийся проем первое, что подвернулось под руку: — Съе**л на**й!

Увесистый шмат вулканического стекла врезался в косяк за секунду до того, как лохматая башка успела исчезнуть за дверью. Дрессированные, бл**и… на свое же счастье.

«Утонет ведь, дура, — отстраненно мелькнуло где-то на краю терзаемого болью сознания. — До первой хорошей болтанки. Или тупо заблудится. Это не на моторке между островами шнырять. Это, б**ть, океан!».

И что делать? Остановить? Приволочь за космы в каюту, запереть? Да она ему глаза выцарапает. Монтеро вспомнил жесткое, хищное выражение на ее морденке, с которым она на него налетела, и его передернуло. Когда Кора злилась — это было забавно. Даже когда перегибала палку, пуская в ход плеть или биту. В злости Блу ничего забавного не было. Она его ненавидела. И за что?! Он ей вообще-то жизнь спас! Был с ней нежным, таким, что пи**ец, он сам не подозревал, что может таким быть! Секс ей понравился — сама сказала!

Движок зарычал — катер отвалил от борта яхты. Тьяго с рыком смел со стола все, что на нем лежало. Пинком опрокинул стул, тут же подхватил его и швырнул в огромное, от пола до потолка, зеркало. Оно разлетелось на тысячи осколков, брызнуло, как праздничный фейерверк, с жалобным, мелодичным звоном, осыпав его колючим дождем.

«Семь лет теперь счастья не видать!» — ахнула бы его суеверная бабка, увидав такое. Ти плохо помнил ее — она осталась в Испании, когда они переехали в Америку после нового замужества матери, и вскоре умерла. Но это был единственный человек в его жизни, который его любил. Страшно набожная, она часто брала непоседливого малыша на службу в старинную церковь неподалеку от их дома. Ти смутно помнил печальные лица статуй, жесткие высокие скамьи. Забраться на такую было непросто — приходилось сначала навалиться на нее грудью и карабкаться, помогая себе ногами. Бабушка лишь наблюдала — он мужчина и должен уже сам справляться. Ему нравились латинские песнопения, в которых он не понимал ни слова, и сладкий дым, что щекотал в носу, а потом уплывал под высоченные своды и окрашивался там в лучах света, лившегося сквозь цветные витражи. Если он ерзал и слишком много болтал, бабушка, конечно, выговаривала ему, но независимо от этого всегда вознаграждала после мессы каким-нибудь лакомством. Больше всего маленький Тьяго любил польворонес — круглые, густо посыпанные пудрой печенюшки, завернутые в вощеную бумагу. С миндалем, кажется… слишком много времени прошло с тех пор. Бабушка звала его gatinho*** — она была галисийкой — и ласково гладила по кудрявой головенке. А еще она знала тысячи примет, поговорок и суеверий. Да, семь лет счастья не видать теперь ее котеночку. Как будто семь предыдущих его от счастья распирало, б**ть!

Тяжело дыша, Тьяго смотрел под ноги, где в тысяче кусочков зеркала отражалось его перекошенное от боли лицо. Капля крови упала с пораненной ладони и залила одно из них багровым. Вся твоя жизнь — боль и кровь. И одиночество. Он мотнул головой, как оглушенный своим же неудачным ударом лидийский бык****, отступая назад. Потом резко выдернул зуб из руки — кровь хлынула по пальцам горячим ручьем. Рывком открыл шкаф, выхватил первую попавшуюся майку, туго обмотал ладонь. На нем как на собаке заживает… плевать. Да, бабушка, похоже, любила его… А еще — Санчес. Так почему же он так с ним обошелся? Надо спросить. Да, именно это он сейчас сделает!

***

Санчес ушел. Отнял у Тьяго женщину, в которой тот так нуждался, и сам его бросил! Его тень, его разумное второе «Я»! Монтеро настолько привык, что тот всегда рядом, в любую секунду дня и ночи, способный утихомирить разошедшегося босса, зашить рассечение, развести трабблы с легионерами, присмотреть за командой, чтоб чего не накосячили, что не представлял себе жизни без этого немногословного человека вообще. Санчес ушел, а он, смертельно разобиженный, пока не понимал, что уход Блу по сравнению с этой потерей — так… неприятно, конечно, но не смертельно.

Юнга смел осколки, вытер кровь с пола, и Тьяго заперся в каюте. Скребущие в душе боль и обида срочно требовали заглушить их хоть чем-нибудь. Пущенная чужая кровушка обычно была неплохим средством… но не сегодня. Не хватало в завершение этого чудного денька сорваться на первого попавшегося козла отпущения и настроить против себя еще и команду, половина из которой — новички. Ти потянулся за полупустой бутылкой рома, взял ее за горлышко, встряхнул.

— Кажется, сегодня ром не спасет никого. Даже меня, — хмыкнул он и достал из бара раздобытую Санчесом на Сан-Хуане — чтоб Дакуванга сожрал его иудину печень! — заначку. Даже после Ямы Ти не стал нюхать, тупо залился алкоголем и завалился спать. Не хотел при Блу обнаркоживаться почему-то. Его и так перло — от нее, почище, чем от любой наркоты. Сучка змееглазая… И он, дурак такой, еще боялся ее разбить! Она вот не побоялась — разбила не только морду, но и что-то там внутри. Так и ноет где-то в солнечном сплетении… аж дышать тошно. А Санчес добил, паскуда.

Ти размотал пропитавшуюся кровью майку — кровотечение уже остановилось, края ранки склеились. Больно, только если пальцами шевелить. Он хмыкнул, захватил щепоть порошка, высыпал тонкой дорожкой на тыльную сторону ладони, бурую от засохшей крови, и резко вдохнул. Потер нос с аккуратной горбинкой ладонью, дожидаясь, пока легкое покалывание пройдет. Не хватало еще чихнуть и распылить драгоценный порошок по всей каюте. Хотя доза лошадиная, конечно… А меньшая его уже не возьмет. Привычка.

Раз, Миссисипи, два, Миссисипи… «Приход» пожаловал на десятой гребаной Миссисипи. Волна эйфории накрыла разом, без всякой подготовки. Б**ть, какой же кайф… как будто кончил, только напрягаться для этого в отличие от секса не надо. Ху*и он так расстраивается из-за всей этой херни? Пусть-ка поживут… без него. Еще кому хуже будет. Пф…

Он упал в кресло, раскинув руки. Пальцы разжались, расслабляясь. Волны удовольствия плавали по телу, накрывая как прибой. Пират знал, что это скоро закончится. Но пока так хорошо… Нюх обострился. От постели так тянуло русской стервой: ее потом, соками — всеми чертовыми феромонами, что он почувствовал возбуждение. И… досаду. Он никогда не ревновал Кору. Ну, так, чтоб всерьез. То есть, если б он у нее в койке какого мужика застукал — как минимум разбил бы тому е**ло. Или грохнул. А ее отодрал бы как следует в наказание. И всех дел. Но переживать по этому поводу, испытывать какие-то глубокие и сложные эмоции? Да с чего вдруг? У нее был этот бессловесный придурок с вечным кляпом во рту, и Тьяго было совершенно плевать, как она с ним развлекается. Лишь бы то время, что он хотел провести с ней, принадлежало только ему. А так… кайфуй, детка, это ж Конец Света! К хренам все это мещанство. Она и сама тащилась, когда они снимали и расписывали одну девку на двоих. Или когда он трахался с другой, а она их за этим делом ловила. Бесилась, типа, ревновала, но на самом деле ее это просто дико заводило. Она после такого пи**ец какие штуки с ним вытворяла! А вот думать о том, что Блу свалила от него к своему этому Майки почему-то было дико неприятно. И чем этот му**к лучше него? Посмотреть бы… что там вообще за хрен. Небось, такой же дрищ, как этот ее любимчик, пидорок с кольцом в носу… Вот еще одна заноза! Йен то, Йен се, Йена надо спасать! Тьфу, б*я! А о нем, о Ти, подумать не надо? Пожалеть? Он что, железный?! Да них*я подобного!

Тьяго не заметил, как эйфория сменилась возбуждением, вопреки ожиданиям, совсем не радостным. Он заметался по каюте, не зная, что сделать, чтобы успокоиться. Слишком долго он торчит на этом дерьме, дозы слишком большие… кокс больше не дарит столько кайфа, как вначале, когда он был еще подростком.

«Подумай», — прошелестел вдруг бестелесный, бесцветный голос у него в голове. Или не в голове? Но, кроме него, здесь никого нет. Даже зеркала больше нет — не поговоришь и с собственным отражением. Подумай. А, это же Санчес сказал. Ха… Че тут думать? Над чем? Никто не любит его, вот и вся разгадка. Даже собственная мать не любила. «Отношения не строят на лжи». А он и не лгал. Просто не сказал Блу всей правды, хотя та почуяла, поняла… Умная, зараза, от того еще более притягательная. Не чета Коре, не окончившей даже школу. Некогда ей было… в пятнадцать из дому смылась, потому что отчим, козлина драная, ей проходу не давал. Изнасиловал, когда той едва тринадцать стукнуло. И продолжал насиловать с омерзительной регулярностью два последующих года. Матери-выпивохе наплевать было… Наверное, это их и сроднило. Парочка моральных калек, понимавших закидоны друг друга. Кора-а-а… Любовью между ними и не пахло, им просто было хорошо вместе — выпить, потрахаться, пострелять зомбачков за городом. Не нужно было притворяться кем-то еще, кроме самих себя. Кора… дурочка, воображавшая, будто знает, как сделать больно. Крошка minino***** ростом ему едва до подбородка — вот кто лупит так, что отшибает дыхание. Не руками. Словами. Равнодушными взглядами. Ох, как же зацепило его тогда ее безразличие! Как больно ударило сегодня утром! Оп-оп, Ти, а вот и снова старикан Эдип пожаловал, ты ведь все сам понимаешь, да?

Зачем Блу его правда? Какая разница? Что это меняет? Строгий отчим или равнодушная мамаша — какая нах*й разница, их обоих давно уже нет, а из него, Тьяго, вышло то, что вышло. О, она была холоднее норвежской селедки, его дорогая мамочка! Только вообразите испанку, абсолютно бесстрастную и равнодушную к собственному ребенку! Она не сказала ему и пары ласковых слов за всю его жизнь! Нет, она его не била. Отчим — тем более. Он, правда, хороший был мужик, обеспечивал их всем. Но найти подхода к чужому ребенку, стать ему если не отцом, то хотя бы другом — не смог. Или не захотел. Откупался игрушками — их у малютки Ти было валом. А мамочкины наказания были так же холодны и полны трезвого расчета, как она сама. Оставить без ужина, например. Тьяго вряд ли отдавал себе в этом отчет, но именно врезавшиеся в подкорку воспоминания о бессонных ночах с пустым желудком и полным обиды сердцем заставляли его кормить от пуза свою команду — изумительный, в общем-то, сброд. Если надо наказать матроса — он его просто отму**хает. Больно, быстро, эффективно. Никакого этого вашего иезуитства! Только совсем уж конченые, по его мнению, мрази отправлялись на рей или в импровизированную тюрягу, которая так возмутила тогда малышку Блу.

«Ты должен вести себя хорошо, Сантьяго. Ты огорчаешь свою мать, Сантьяго», — о-о-о, это были самые сильные эмоции, что ему удавалось вызвать у нее в детстве! Но даже это было лучше, чем полное равнодушие. И Ти из шкуры вон лез, чтобы заставить родительницу обратить на себя внимание. А уж когда он научился доводить ее до слез своими выходками — его счастью не было предела. О, да… Ничего святого в нем не осталось от слова совсем. Он очень постарался, чтобы приставочка «Сан»****** навсегда испарилась из его имени.

Единственной формой близости между ним и матерью был формальный поцелуй в лоб на ночь, перед сном. Тьяго пооткусывал бы себе пальцы с досады, если б до него дошло, что в минуты сильного душевного волнения он выражает свою привязанность точно так же. Он поцеловал Блу в лоб, когда та прикончила Аллигатора. Молодец, моя девочка, получи наивысшую награду семейки Монтеро!

Уже в психушке, когда времени на то, чтобы подумать, у него появилось с избытком, Ти пытался анализировать причины материнского равнодушия. Тем более, что и доктора настырно копали в том же направлении. Не был ли он часом плодом изнасилования или инцеста? Это многое бы объяснило — и его дурной характер, и холодность дорогой madre*******. Своего настоящего отца он никогда не видел — мать сказала, что он умер, когда Ти не исполнилось и года. Кажется, она действительно была за ним замужем, хотя к тому моменту, как он стал полностью себя осознавать, они оба уже носили фамилию отчима. Несколько скупых фактов из биографии — вот и все, что у Тьяго было. Даже фотографий не сохранилось.

В сущности, и это ничего не меняло. Мать не любила его — и точка. И жирный Эдипов комплекс, как бы он ни фыркал, отрицая его наличие, у него был. Так почему же Блу должна была его полюбить? Может, потому, что он так старался быть с ней хорошим? По-настоящему хорошим? Плохо старался? Или этого недостаточно, чтобы заслужить любовь? За что вообще любят? Санчес вон уверен, что босс влюбился. Но Тьяго сам не знал, так ли это? Ему совершенно не с чем было сравнивать, он ведь тоже никого никогда не любил и не представлял, как это? Если все время так больно и муторно — то ну ее в пи**у, эту вашу любовь!!!

Наверное, все-таки проблема в нем… С ним что-то не так. Он какой-то дефективный. Ошибка природы, странный выверт, мутация. Психопат. Мать сразу почуяла в нем это, с первого взгляда, с первого прикосновения, и не смогла принять и полюбить чудовище. И никто не смог. Даже терпеливый Санчес.

Ти не заметил, как короткий, минут в пятнадцать, «приход» сменился апатией. А за ней придет депрессия — тяжкая, глухая, страшная. И сожрет его без остатка. И единственное спасение от всего этого — в новой дозе. Дебильный замкнутый круг, из которого нет выхода. Вот если б она вернулась…

На палубе брякнула надраенная до блеска рында. Обед. В дверь деликатно постучали.

— Поставь на пол! — гаркнул Тьяго. Есть не хотелось. Жить — тоже. Он сгреб с кровати подушку, пропитавшуюся запахом ее волос, и уткнулся в нее носом. Задрюченный порошком сосудик в нем лопнул, и по наволочке расплылось кровавое пятно, но Тьяго этого даже не заметил.