Не сказка, но быль

Не люблю ноябрь. И осень. В ноябре погибли мои родители, и я оказался в интернате. Из собственной комнаты с телевизором, видеомагнитофоном и игровой приставкой – в холодной огромной спальне с десятью другими мальчишками. В первую же ночь заболел и позвал дежурившую воспитательницу.

– Все вы больные, – проворчала она. – Доживи до утра. Утром медкабинет откроется, позову тебе врача. У меня нет ни таблеток, ничего такого.

Я попросил хотя градусник, чтобы померить температуру, но его тоже не было.

Как я дожил до утра – не знаю. Утром пришла пожилая женщина-врач и, тяжело дыша после подъёма по лестнице, молча пихнула мне под мышку градусник. Температура оказалась под тридцать девять.

– Жаль, не под сорок, – сочувственно вздохнула последовательница Гиппократа. – Так бы в больницу отправили. Там лучше.

Она дала мне аспирин и удалилась, велев пить чаще и тёплое.

С питьём, впрочем, возиться было некому: воспитательница была одна на нас одиннадцатерых и не могла бросить нас ни на минуту, чтобы идти в столовую за водой или чаем. Оставить меня одного в палате она тоже не имела права. Поэтому мне пришлось с температурой и жутким кашлем ходить вместе со всеми и в класс, и в столовую.

Меня много били поначалу, сначала – одногруппники, потом, когда я научился давать сдачи – старшие. Так что к армии я уже знал, что такое дедовщина и как ей противостоять. Но хуже всего – и криков преподавателей, и холодных комнат (батареи почти не работали), и жёсткой дисциплины было отсутствие одиночества.

Ты никогда не мог побыть наедине с собой. Разве только в туалете, и то, если повезёт, ведь кабинок здесь не было – только ряд дыр в полу. Ты ел со всеми, спал, слушая чужое дыхание, всхлипы и бред, гулял – только всей группой. Уроки, домашнее задание – всё делали вместе. Ни шагу в сторону. Ни минуты отдельно от других.

«А вдруг ты повесишься?» – резонно отвечала воспитательница на все мои просьбы позволить мне хоть ненадолго отлучиться от других.

Я полюбил одиночество, как, должно быть, Ромео любил Джульетту – до страстного обожания, до дрожи в коленках. Я мечтал о нём, как не мечтал о сексе в пубертат. Минуты, когда ты отпросился с урока в туалет, и тебя, как самого ответственного и уравновешенного парня в группе, отпустили, и вот ты входишь в вонючее, покрытое белой, потрескавшейся и пожелтевшей плиткой помещение, а там никого нет… М-м-м! Райские минуты.

Можно выдохнуть.

Можно посвистеть или напеть.

Можно просто постоять и послушать тишину – бесконечно редкую гостью в интернате.

Я разлюбил рок-музыку, которую дома слушал в наушниках. Я больше никогда не ходил на футбольные матчи. И я терпеть не могу шумные компании.

Самыми мучительными месяцами в интернате были вот эти – конец октября, ноябрь и декабрь, когда на улице грязно и слякотно, и воспитательница предпочитала держать нас внутри стен, чтобы мы не пачкались. На улице, даже среди других, всегда было легче, чем в помещении.