Сцена, за которую Лессу долго гнобили читатели...

Всматриваясь в лицо Виты, Ягорай думал о том, какими замысловатыми путями уводит Пресветлая детей из родительского дома. В его детстве почти не было ласки, а то, что Зоя воспитана в любви и неге, он понял сразу, едва увидел ее. Родители берегли дочь, как сокровище, бесконечно нежили и баловали. А он помнил лишь поцелуи матери украдкой и ободряющее пожатие ее руки. Отец считал нежности чем-то неприличным. Родись у него дочь – и ее клал бы спать без одеяла с настежь открытыми на ночь окнами, лупил вожжами и заставлял зубрить семантические конструкции всех языков Тикрея. Но и Яго, и Зоя покинули родной дом ради собственного пути…

Он улыбнулся и снял с Витиной ноги сапожок. Затем второй...

Что бы ни искала она – ее нашел он, Ягорай рю Воронн! Да, это не все, что ему нужно… Научиться бы жить без горьких воспоминаний о детстве, изжить бы в себе страх перед отцом, страх, который он – неустрашимый Яго, одинокий волк, как звали его на войне, – испытывает до сих пор!

Не все, но многое! Не потерять бы найденное…

Очень осторожно он освободил девушку от куртки и начал расстегивать высокий воротник рубашки. Ожерелья признания не было, и это сильно удивило его. Яго не слышал, чтобы невестам удавалось самостоятельно избавиться от унизительного дара. Да, снять ожерелье мог любой маг соответствующего уровня, но только в присутствии жениха, вручившего подарок!

Под рубашкой на Вите не оказалось белья. Небольшие смуглые груди с сосками-вишенками бесстыдно смотрели вверх. Между ними лежал мешочек с кусочками ароматной смолы: девушка носила его на ремешке на шее. Наклонившись, Яго бережно коснулся губами ее кожи, провел носом по ложбинке между грудями. Задержался, согревая дыханием полосу более светлой, долго томившейся под ожерельем кожи. Большим пальцем нежно обвел контур губ и приник к ним, как изнывающий от жажды к источнику. Там, в пещере, она впервые поцеловала его в щеку, и травяной запах ее волос навсегда остался в его памяти. Ягорай готов был сгрести ее в объятия и целовать так, чтобы она поняла, как нужна ему, а любопытствующий божок все испортил!

Губы волшебницы были теплы, но неподвижны. Яго отстранился, жадно заглядывая в ее глаза, полные пугающей черноты. Что она видела в своем полете в неведомое, чьи песни слушала, чьим словам внимала? И были ли там слова и песни или одна непостижимая бездна, в которую волшебница погружалась все глубже, не находя дороги назад?

Резко выдохнув, Ягорай сел. Нет, он не мог взять ее такую – бездвижную, лишенную воли неведомой чужой энергией!

Но девушка вдруг сама коснулась его руки и с силой сжала ее, как сжимала раньше в дороге, когда ей было страшно или тревожно. Будто признавала его первенство, его опыт и право заботиться о ней. Сейчас, цепляясь за него, она искала дорогу обратно. Дорогу к нему…

Позабыв обо всем, Яго укутал ее в объятия и снова принялся целовать – в лоб, в щеки, в уголки глаз, дуя на ее ресницы, пробуя на вкус губы, шею, плечи, спускаясь все ниже. Девушка не выпускала его руки. По ее телу иногда пробегала дрожь, и Яго радовался отклику, пусть и не такому страстному, как ему бы хотелось. Наконец ее тело стало отзываться на прикосновения его ладоней, само ластясь и приникая к ним. Она будто плавилась в его руках. Яго горел не меньше – от того, что владеет ею, как скрипкой знаменитого мастера, срывая со струн-губ тихую музыку стонов.

Ягорай догадывался, что будет у Зои первым мужчиной, но все равно изумился и обрадовался, ощутив преграду. Девушка стала для него глотком чистой, никем не замутненной воды, и это чувство оказалось восхитительным и трепетным, оно удерживало его от порывов страсти, от резких движений, хотя внутри все кипело, стремясь к разрядке. Кажется, она не почувствовала боли, когда он вошел. Легкая улыбка коснулась губ волшебницы и сменилась капризной гримасой ожидания – его девочка хотела сильных ощущений, и не важно, что, подсознательно стремясь к ним, она рвалась не к удовольствию, а к вехам, указывающим обратный путь – из холодного бесчувственного небытия в мир, полный тепла, любви, прикосновений. И когда ее тело, поющее его страстью, выгнулось дугой, а сквозь губы прорвался стон, полный страсти, чернота в ее глазах истаяла как туман над рекой, гонимый полуденным солнцем…

Яго повернул Виту к себе спиной, обнял, укрывая от гуляющих по чердаку сквозняков, и, уткнувшись ей в затылок, вдыхая тот самый, травяной, диковатый и пьянящий аромат, шептал еле слышно: «Позже ты познаешь сладость единения, моя девочка с рысьими глазами! А сейчас прости мне то удовольствие, что получил я, пытаясь тебя спасти. Прости, что не смотрела мне в глаза, когда я любил тебя, не шептала мое имя, как я выдыхал твое!.. Прости».

Вита, как котенок свернувшаяся клубочком в его руках, спала спокойно, дышала глубоко, и веки наконец прикрыли ее глаза, принявшие обычный человеческий цвет.

Как ни хотелось Яго лежать так до скончания времен, ему пришлось покинуть девушку, отринув мысли о будущем. Одевшись, он спустился вниз, избегая смотреть в глаза товарищам, которые суетились в горнице, приведенной в божеский вид. В натопленной печи уже доходило в большом «семейном» горшке жаркое, распространяя дивный аромат. В сенях тролль, судя по звукам, разделывал чью-то тушу, а неугомонный божок читал ему лекцию по анатомии млекопитающих. Барс все еще спал, на этот раз на боку, расслабленно откинув мохнатые лапы, однако нос его время от времени подергивался, реагируя на запахи пищи.

Виньо с поклоном подала Ягораю кадку с теплой водой и чистые полосы ткани, когда-то бывшие простыней. В гномелле он не заметил ни робости, ни смущения и был ей за это благодарен. Случившуюся на чердаке любовь по необходимости Виньо, как, впрочем, и остальные, приняла как данность.

Вновь поднявшись к волшебнице, Яго аккуратно обтер ее и не без сожаления одел. После чего взял на руки и спустился вниз.