Субботний отрывок

Отрывок к субботнему флэшмобу Марики Вайд. Традиционно, самое свежее из впроцессника.

Увы, рассмотреть монаха как следует Танька так и не успела. Внезапно заскрипела дверь за ее спиной, еще через мгновение пахну́ло тяжелым ароматом неведомых благовоний. А затем возле самого ее затылка раздался низкий раскатистый голос:

– А ты кто такая, девица, и что здесь, собственно, делаешь? – прозвучала фраза на удивительно правильной латыни, совсем не походившей звучанием на местное наречие.

Обернувшись, Танька увидела прямо перед собой высокого мужчину в серой тунике, перехваченной широким, изукрашенным серебряными пластинами поясом. Затем она разглядела у бедра мужчины короткий меч в темных ножнах, тоже с серебряными вставками.

«Военный, – подумала Танька. – И, определенно, не простой. Кентурион, точно не ниже по званию. А может, и выше».

– Что молчишь? – продолжил между тем мужчина, нехорошо усмехнувшись. – Сказать нечего? Или языка не знаешь? Ну и зачем тогда сюда заявилась? Поглазеть?

Танька вздрогнула. Жгучая обида захлестнула ее, пережав горло, мешая дышать.

– Я... – с усилием справившись с подступившим к горлу комом, произнесла она и невольно опустила голову.

А еще через мгновение вновь выпрямилась. Не время было для обид и растерянности, ох не время! Потому что сейчас от нее, от Таньки, зависели судьбы по меньшей мере двух людей – сэра Эвина и несчастного дурачка Ятти.

Рывком Танька вскинула голову. Преодолевая режущую боль, распахнула глаза. И твердо, холодно произнесла:

– Я явилась на суд не просто так, а свидетельницей. У меня есть что рассказать о произошедшем.

«Кентурион» чуть отступил назад, оценивающе смерил ее взглядом, снова усмехнулся. А потом растянул губы в широкой, обезоруживающе веселой улыбке.

– Ого! Ну у тебя, свидетельница, и глазищи! Такими и правда многое углядишь!

Танька озадаченно посмотрела на него, неуверенно улыбнулась в ответ. Вот как было относиться к этим словам: как к выражению удивления, как к комплименту или, может быть, как к обвинению?

– Вот и я, можно сказать, тоже свидетель, – негромко продолжил между тем «кентурион». – У нас в ауксилии, оказывается, свои «колёсники» завелись. Да не какие-нибудь, а самые отборные – аксумские!

«Тафари! – мысленно ахнула Танька. – Неужели попался? Он же как раз служил в ауксилии и родом откуда-то оттуда!»

Видимо, она все-таки чем-то выдала свой испуг, потому что «кентурион» вдруг настороженно посмотрел на нее.

– Да не пугайся ты так, – хмыкнул он. – Парень этот никого вроде бы не зарезал, только языком трепал...

Внезапно «кентурион» замолчал. Затем вдруг приложил палец к губам.

– Тс-с... Кажется, судейские дозрели. Вон, сам совершеннейший к креслу направился! И грек тоже поднялся.

Непроизвольно Танька обернулась. Увидела седого сутулого человека в темном плаще, медленно двигавшегося в проходе между скамьями. Только теперь она наконец разглядела его лицо – красное и болезненно одутловатое, с крупным орлиным носом и клочковатыми бровями. А следом за этим человеком – конечно же, препозитом Ликсуса – неторопливо шел отец Хризостом. Ну или какой-то другой монах, на отца Хризостома очень похожий.

– Грек – это кто? – шепотом спросила Танька.

– Монах рядом с препозитом, – тоже шепотом откликнулся «кентурион». – Это Хризостом, викарий при тингисском епископе. Важная шишка!

И ведь без того Танька почти не сомневалась, что перед ней ее давний недруг. Но стоило «кентуриону» назвать монаха по имени – и сердце ее упало. И сделалось совсем страшно – за Ятти, за сэра Эвина, а теперь еще и за Тафари. Даже несмотря на то, что она до сих пор не знала, пойман тот или на свободе.

– А третий – это почтенный Арунтий, асессор при совершеннейшем, – продолжил «кентурион». – Человек без титулов, но зато толковый законник. А если хочешь, я могу рассказать и...

«Кентурион» вдруг замялся, оборвал фразу. Танька этой паузой незамедлительно воспользовалась.

– Спасибо, достославный воин, – торопливо проговорила она. – Но пока не сто́ит: я и так узнала много нового.

Тот почему-то покраснел и, чуть замешкавшись, кивнул. Ну а Танька облегченно перевела дух. Она и так чувствовала себя сейчас словно на экскурсии во время полевой практики, только вместо трав и зверей ей показывали местных чиновников. К тому же было не слишком понятно, почему «кентурион» так легко сменил гнев на милость и проникся к ней симпатией. Выглядело это по меньшей мере странно, а то и подозрительно.

Так что о судьбе Тафари у «кентуриона» Танька так и не спросила. А когда спохватилась, оказалось поздно. Препозит уже обосновался в курульном кресле, Хризостом и сухонький белоголовый Арунтий устроились по бокам от него на скамейках, а подле них откуда-то появился темнокожий юноша со складным столиком и письменными принадлежностями. Заседание суда началось.

 

* * *

 

До сих пор Таньке на суде бывать не доводилось. И все-таки некоторые представления о том, что на нем должно происходить, она имела. Судья в пышном одеянии, обвинитель, защитник, горячие споры, выступления искусных в риторике ораторов...

Здесь же, похоже, не предполагалось ничего подобного. В том числе и торжественности.

– Ну что, начнем? – хмуро посмотрев на «законника» Арунтия, произнес препозит.

– Как скажешь, совершеннейший, – откликнулся тот. – Обвиняемые уже здесь. Все трое.

«Трое, – мысленно повторила Танька. – Выходит, Тафари на свободе? Или все-таки они пощадили и отпустили Ятти?»

– Пусть сначала приведут чужестранца, – распорядился тем временем препозит.

Арунтий тотчас же деловито кивнул.

– Сейчас, совершеннейший, – откликнулся он и, повернувшись к темнокожему писцу, приказал: – Эй, Усем! Скажи вигилам, пусть введут британца Эвина.

Молча кивнув, писец поднялся с места и, лавируя между скамьями, побежал по залу.

Хризостом равнодушно проводил его взглядом, а затем посмотрел на Арунтия и, прикрыв рот ладонью, сладко зевнул.

– Вот и славно, – негромко произнес препозит. – С этим делом, надеюсь, мы управимся быстро.

Арунтий тут же кивнул в ответ.

– Разумеется, совершеннейший. Там не должно быть ничего сложного.

Голоса у обоих были совсем тихими, но Танька отчетливо расслышала всё до последнего слова. И мысленно схватилась за голову. Только сейчас она сообразила, что никто и не собирается вызвать ее на допрос. Более того, она ведь даже не заявила суду о своем присутствии!

Скрепя сердце, Танька дотронулась до рукава «кентуриона».

– Достославный воин, – шепнула она. – А как мне заявить о себе?

– А зачем? – пожал тот плечами. – Они и сами разберутся.

Лицо «кентуриона» осталось при этом совершенно невозмутимым. Хуже того, еще через мгновение на его тонких, изящно очерченных губах заиграла безмятежная улыбка. И выглядело это сейчас, когда вот-вот должен был решиться вопрос о жизни и смерти нескольких людей, настолько дико, что Танька оторопела.

– Как это? – пробормотала она. – Как же так можно?!

– Охота тебе связываться с судебной тягомотиной? – хмыкнул «кентурион». – Да не служи этот черномазый «колёсник» в моей кентурии – я бы сюда нипочем не пошел! И не только я: вон, посмотри на Маркеллина! Думаешь, ему самому очень хочется заниматься этой ерундой?

– Но ведь...

Осекшись, Танька замолчала. Мысли мешались в ее голове, от возмущения перехватывало дыхание. Ну неужели офицеру может быть настолько безразлична судьба его солдата! А если это, действительно, Тафари – обычный шалопай, толком даже не понявший, во что ввязался?!

Гневную речь Танька так и не произнесла: не смогла подобрать нужных слов. А потом ей и вовсе стало не до пустых разговоров с «кентурионом». Потому что к препозиту двое вигилов подвели сэра Эвина. Тот шел быстрым шагом, выпрямив спину и расправив плечи. Таньке показалось, что вигилы едва поспевали за ним.

Шагах в пяти от препозита сэр Эвин остановился. Обернувшись, он медленно обвел зал взглядом. Танька успела разглядеть его осунувшееся, заросшее щетиной лицо с потухшими, усталыми глазами.

– А ну повернись к суду! Нечего по сторонам зыркать! – в тот же миг цыкнул на него один из вигилов. Сэр Эвин криво усмехнулся в ответ, но все-таки повиновался. На мгновение в зале воцарилась тишина.

А еще через мгновение препозит нарушил молчание.

– Это ты британец Эвин, верно? – медленно, с расстановкой произнес он.

Сэр Эвин молча кивнул.

Препозит нахмурился, затем грозно шевельнул бровью. И тоже промолчал.

Зато тотчас же раздался дребезжащий фальцет Арунтия:

– Советую отвечать совершеннейшему как положено! Право, не сто́ит усугублять и без того немалую вину недостойным поведением на суде.

– Был когда-то британцем, почтеннейший препозит, – произнес сэр Эвин. – А теперь не знаю и кто.

Препозит снова приподнял бровь, затем недовольно поморщился.

– И как же тебя звали в те далекие времена? – спросил он насмешливо.

– Ты сам сказал, препозит, – пожал плечами сэр Эвин. – Но раз ты так желаешь, мне нетрудно повторить. Звался я Эвином – так в некоторых местах у нас произносят имя Иоанн. А отца моего...

– Довольно! – перебив его, рявкнул препозит. Лицо его внезапно побагровело, на лбу выступили крупные капли пота. – Мне доложили, что ты непочтительно отзывался о власти и о церкви в Африканской империи, возводил хулу на добрых христиан и вдобавок пытался напасть на служителя закона! Говори, верно ли это!

Сэр Эвин равнодушно пожал плечами, затем кивнул.

– Вроде бы верно.

Препозит поморщился, затем вздохнул.

– Знаешь ли ты, сколь тяжки твои преступления, – продолжил он усталым голосом, – осознаёшь ли вину? Или, может быть, тебе есть что сказать в свое оправдание?

И снова сэр Эвин пожал плечами.

– Мне нечего сказать тебе, совершеннейший.

– Что ж... – задумчиво произнес препозит. – Раз тебе нечего сказать, то...

И тут Танька не выдержала. Да что же, в конце концов, сэр Эвин творит, почему он не оправдывается, не просит прощения?! Неужели он в самом деле хочет, чтобы его отправили на какие-нибудь рудники или даже казнили?!

– Мне есть что сказать! – выкрикнула она. – Выслушайте меня! Я свидетельница!

И тотчас же голоса в зале смолкли и воцарилась зловещая тишина. Стало слышно, как в дальнем углу шуршит мышь, как жужжит под потолком одинокая муха.

– Это еще кто такая?.. – негромко пробормотал препозит, нарушив молчание.

И снова сделалось тихо. А Таньке почему-то показалось, что все люди в зале повернулись и разглядывают ее – молча, сосредоточенно, изучающе.

Видела она, впрочем, сейчас лишь одно лицо – отца Хризостома. А тот судорожно вцепился узловатыми пальцами в серую ткань на своих коленях и как завороженный смотрел на Таньку, не отрывая от нее желтоватых водянистых глаз. Сейчас он походил на старого пернатого хищника, уже не такого сильного, как во времена королевы Альхфлед, но все равно очень опасного.

– Да, это я, – вдруг безотчетно произнесла Танька. – Всё правильно, отче.

Уже через мгновение она спохватилась. Как наяву в ее воображении нарисовалась пугающая картина. Вот отец Хризостом вскакивает с места, вот простирает к ней длинную руку с крючковатыми, похожими на птичьи когти ногтями. И наконец громко, повелительно выкрикивает: «Эй, стража! Это демоница, хватайте ее! Распустите ей волосы – и вы увидите звериные уши!»

Однако отец Хризостом поступил совсем иначе. Оторвав взгляд от Танькиного лица, он повернулся к препозиту и медленно, с отчетливым греческим акцентом проговорил:

– Советую тебе выслушать ее, совершеннейший. Это великолепная Этайн, дочь британской базилиссы. Помню ее с тех времен, когда я окормлял христиан в одном из тамошних маленьких королевств. Девушка она наблюдательная и очень достойная.

А в следующий миг отец Хризостом быстро бросил на Таньку грозный, предостерегающий взгляд.