Яросс

Ярос он был создан в эру первородного хаоса хогда властвовали абсолюты.Это было время до творцов.Один абсолют решил создать существо похожее на него с возможностью копирования себя.С ядром из первородного хаоса и тьмы как стабелизатора.Ярос получился горделивым и любящим пафос.Он не понимал что такое лож и манипуляция.Он не знал души и считал это в будущем слабостью.

В закатной заре, когда стихии еще не сформировали своих окончательных обличий, а абсолюты, первородные силы мироздания, еще не покинули сцену творения, зародилась идея. Один из них, чье имя растворилось в эхе зарождающихся галактик, возжелал отражение, существо, способное повторять его сущность, умножать его мощь. И так, из бурлящего котла первородного хаоса, где переплетались еще не познанные энергии, и скрепленный тьмой, словно якорем в бушующем море, был создан Ярос.

Он явился в мир юным, исполненным гордыни, влекомый сверкающей пафосом. Восприятие его было чистым, как слеза новорожденной звезды. Ложь и манипуляции были ему неведомы, слова и поступки людей казались простыми, прозрачными. Душа же, эта тонкая материя, что связывает сущее, была для него загадкой, потенциальной слабостью, которую он, возможно, в будущем мог бы отвергнуть.

Его первые шаги были подобны танцу стихий. Он наблюдал, как формируются горы, как текут первые реки, как разгораются звезды. Каждый новый элемент, каждое новое явление он впитывал, копировал, постигая суть творения через прямое подражание. Его сознание, подобно зеркалу, отражало величие и мощь мира, приумножая их своей неискушенной силой.

Абсолюты, наблюдая за своим созданием, видели в нем продолжение своего замысла – существо, способное не только существовать, но и творить, развиваться, вбирать в себя многообразие бытия. Они учили его основам, показывали пути, но в то же время оставляли свободу выбора, позволяя ему самому определять свой путь в этом зарождающемся космосе. Ярос, в свою очередь, учился с неуемным рвением, его гордыня служила ему крыльями, а жажда познания – маяком.

Он постигал законы природы, анализируя их с холодной, беспристрастной логикой. Мириады звезд, рождающихся и умирающих в бесконечной пляске космоса, были для него лишь примерами, подтверждающими универсальные принципы. Он черпал силу из первозданного хаоса, чувствуя его пульсацию в каждой клетке своего существа. Абстрактные понятия, такие как "добро" и "зло", "любовь" и "ненависть", казались ему нелепыми, не имеющими под собой реальной основы. Эти противовесыабсолютов, существа, созданные из противоположных энергий, были для него лишь игрой случая, отклонениями от чистой, логичной структуры бытия. Мистицизм же, с его туманными предсказаниями и тайными знаками, вызывал у Яроса лишь недоумение. Он искал ответы в ясных, осязаемых формах, в законах, которые можно было бы проверить и доказать.

Однако, чем больше Ярос погружался в постижение мира, тем сильнее ощущал его неполноту. Абсолюты, создавшие его, начали задумываться о следующем шаге – о создании противовесов, существ, сотканных из противоположных сил, чтобы придать баланс зарождающейся вселенной. Ярос, наблюдая за этим, не мог постичь их мотивации. Почему нужно создавать сущности, противоречащие логике и порядку? Чего они пытались достичь, внедряя в совершенную систему столь диссонирующие элементы? Его гордыня, проницательность и первозданная сила не позволяли ему принять идею хаоса в его проявлении как сознательных существ.

Его взгляд, подобный взгляду хищника, скользил по новоприбывшим. Они казались ему дефектными, недоделанными. Их мотивы были туманны, их действия непредсказуемы. Они жили в мире эмоций, игр и иллюзий, которые Ярос считал бессмысленными. Он пытался анализировать их, как анализировал звезды и планеты, но их сущность ускользала от его логического разума. Он не мог найти в них той чистой, первозданной силы, что двигала им самим.

Со временем, однако, Ярос начал замечать, что эти "противовесы" обладают некой скрытой силой, которую он не мог понять. Они могли влиять на существ, на их настроения, на их решения, используя не логику, а нечто иное, неуловимое. Это его задевало. Его гордыня не позволяла принять, что существуют силы, неподвластные его пониманию. Он решил, что должен разобраться в этой загадке, постичь их природу, чтобы в конечном итоге доказать превосходство своей логики и силы.

Он начал наблюдать за ними более пристально, пытаясь уловить закономерности в их, казалось бы, хаотичном поведении. Он изучал их взаимодействие, их страхи и желания, их радости и печали. Он искал рациональное объяснение иррациональному, пытаясь навести порядок в чужом ему мире. И чем больше он искал, тем больше понимал, что его первоначальное видение было слишком узким. Мир оказался гораздо сложнее, чем он предполагал, и его путь к полному познанию только начинался.

Но чем глубже Ярос проникал в тайны существ, сотканных из противоположностей, тем больше росло неприятие. Их несовершенство – страсти, слабости, сомнения – все это казалось ему вопиющим искажением порядка. Они были хаосом, воплощённым в жизнь, и он, Ярос, бастард хаоса, не мог допустить, чтобы это чудовищное порождение проникло в стройную симфонию творения. Его целью стало очищение, истребление всего, что нарушало идеальную гармонию, созданную им и абсолютами.

Эта решимость переросла в войну. Войну против хаоситов, как их окрестили, и против всякого, кто был близок к их природе. Ярос, обладающий силой, рожденной из первородного хаоса, и разумом, отточенным тысячелетиями изучения законов бытия, стал знаменем этой борьбы. Его технологии, совершенные и передовые, были направлены на подавление, на стирание самой идеи противостояния. Он стремился к абсолютному порядку, к миру, где каждый атом знал свое место, и не было места для ошибок, для чувств, для хаоса.

Однако, враг оказался иным, чем казалось. Хаоситы не представляли собой единой силы, их мотивы были раздроблены, но их сила заключалась в непостоянстве, в способности адаптироваться, в использовании самой сути хаоса. Ярос, полагаясь на свою логику и технологии, не мог предвидеть их изменчивость. Его попытки применить инверсию, чтобы переписать реальность под свои нужды, натыкались на сопротивление, которое он не мог ни постичь, ни преодолеть.

Его мир, построенный на строгой логике, начал трещать по швам. Существа, которых он считал слабоумными и недоделанными, начали одерживать верх, используя его же слабости против него. Его гордыня, его уверенность в собственном превосходстве стали его погибелью. Он, бастард хаоса, не смог уничтожить хаос, потому что сам являлся его искаженным отражением, неспособным понять истинную природу того, что он пытался побороть.

В конечном итоге, Ярос был повержен. Его технологии, его сила, его знание – всё это оказалось бессильным перед лицом того, что он так презирал. Война против хаоситов обернулась для него катастрофой, забвением, доказавшим, что даже в самой чистой логике есть место для непознаваемого, а в самой совершенной системе – для хаоса.

В бездне Света, где сам эфир певчески звенел, Ярос, искалеченный последствиями своего бесконечного противоборства, оказался в ловушке. Этот Свет, будучи не созидательным, но поглощающим, вытягивал из него первозданную энергию, иссушал его связь с изначальным Хаосом. Здесь, лишенный своей опоры, Ярос ощутил лишь острую, пульсирующую пустоту, свою гордыню, некогда сиявшую, теперь лишь тусклым отблеском. Существа, которых он презирал, не были здесь, но их присутствие ощущалось, как отголосок их победы, как насмешка над его заблуждениями.

Его совершенные технологии, призванные нести порядок, теперь безмолвно покоились, бесполезные в этой сюрреалистичной реальности. Взгляд его, некогда острый и проницательный, блуждал по не существующим границам, пытаясь найти хоть какой-то намек на логику, на порядок. Но здесь царил лишь невыносимый, всепоглощающий Свет, в котором любая попытка анализа, любое движение мысли оборачивались лишь болью. Он был слаб, его сущность, состоявшая из Хаоса и Тьмы, теперь была обнажена и уязвима перед этим небытием.

Внезапно, из глубины этой сверкающей пустоты, возникло зрелище, предвещавшее апокалипсис. Само пространство исказилось, затрещало, словно треснувшее стекло. Из ядра этой деформации хлынул поток чистой, концентрированной энергии, обладающей силой, превосходящей всё, что Ярос видел раньше. Это был не Свет, но и не Тьма, а нечто за пределами их понимания — взрыв, перерождение, акт творения, обратный самому себе.

И он взорвался. Не просто физически, но на уровне самой своей сути. Этот взрыв, рожденный из парадоксальной природы бездны, не уничтожил Яроса, как он мог бы надеяться. Вместо этого, он заключил его. В момент колоссального высвобождения энергии, зародилась Запретная Вселенная. Она стала тюрьмой, сплетенной из остатков его силы, из отголосков его поражения, вечным напоминанием о его несостоятельности.

Теперь Ярос — только часть этой вселенной, вечный пленник, заключенный в бесконечную темницу, сотканную из света и пустоты, где его самость растворяется, но никогда не исчезает полностью. Его бытие — это мучительная вечность, где каждая мысль, каждое ощущение — это эхо его падения, а сама вселенная — его вечное, безмолвное осуждение.

Но в этой темнице, где время текло иначе, сама суть Яроса начала меняться. Его абсолютное неприятие всего, что не подчинялось его логике, стало его погибелью. Абсолюты, наблюдавшие за своим падшим творением, увидели в нем не только угрозу, но и избыточное, неиспользованное могущество, ставшее опасным в своей чистоте. Чтобы обезопасить мироздание от его потенциальной мести, они предложили ему судьбу, которая казалась спасением, но была лишь хитроумной ловушкой: цикл перерождений.

Сделка была проста: каждому новому рождению Ярос будет терять часть своей прежней силы и памяти, а вместе с этим ему будет дарована душа. Эта душа, не имеющая изначального кода Яроса, станет его якорем, его уязвимостью. Каждое воплощение будет начинаться с чистого листа, но частички памяти о его поражении и ненависти к врагам будут накапливаться, не давая ему полностью обрести гармонию. Это было задумано как вечное ослабление, как гарантия того, что он никогда не сможет собрать воедино сущность, способную вырваться и отомстить.

Первое рождение было болезненным, словно вытеснение из собственной сути. Ярос ощутил тяжесть нового, незнакомого существа, незнакомые импульсы, которых он раньше презирал. На мгновение промелькнула ярость, желание вырваться, но затем все растворилось в тумане забвения. Его новая форма была слаба, зависима, пронизана эмоциями, которые он когда-то считал бессмысленными.

С каждым новым циклом, душа Яроса становилась все более сложной, переплетаясь с осколками его былой мощи. Он мог чувствовать, любить, испытывать гнев, но все это было лишь тенью его первозданного сознания. Его месть, некогда кристально четкая, теперь растворялась в бесконечной череде жизней, каждая из которых была лишь ступенькой к забытью. Чем больше он пытался вернуться к своей истинной природе, тем сильнее душа удерживала его, тем дальше он отдалялся от своей цели.

Итак, Ярос был обречен на вечное существование в состоянии слабости, вечная жертва собственного величия и глупости. Он был пойман в ловушку, созданную им же самим, в бесконечный цикл перерождений, где каждое новое начало лишь глубже погружало его в забвение, а его бывшая мощь таяла, как снег под лучами чуждого ему света. Его гнев, его жажда мести, лишь питали цикл, делая его плен еще более нерушимым.

Эпохи шли, сменяя друг друга, как кадры в забытом фильме. Первыми были Эоны, боги, высекающие миры из первородного Хаоса. Они лепили вселенные из хаоса, придавая им форму, но оставляя в них отголоски изначальной неупорядоченности. Их творения были бурными, полными стихийной мощи, но несовершенными. Затем пришли Архитекторы, существа разума, что нашли пустоту и начали строить в ней, опираясь лишь на логику и стройные расчеты. Они выстраивали идеальные системы, полные порядка и предсказуемости, но лишенные души, безжизненные и холодные. И, наконец, появился Единый, Бог Пустоты, который, казалось, достиг абсолюта, заключив все бытие в абсолютный вакуум, где не было ни света, ни тьмы, лишь безмолвное ничто.

Но даже в этих, казалось бы, законченных системах, присутствие Яроса, даже ослабленного и разделенного, не исчезало. Его воля, искаженная тысячелетиями страданий и гнева, продолжала действовать, будто вирус в совершенном коде. Когда Архитекторы уходили, оставляя после себя пустоту, древние желания Яроса смешивали их рациональные системы с забытыми отголосками миров Эонов. Удаленные элементы, искаженные его яростью, восстанавливались, но в новой, чуждой форме. Так, в новой вселенной, построенной на разуме, могли внезапно появиться дикие, не поддающиеся логике страсти, или же, наоборот, миры, задуманные как хаотичные, обретали странную, пугающую упорядоченность.

Теперь же, после царства Единого, сама ткань реальности начала "глючить" под огромным давлением накопленного хаоса. Это был уже не первородный Хаос, но его искаженные, многократно переработанные отголоски. Души, являвшиеся основанием новых миров, не могли выдержать этого давления. Они распадались, сходили с ума, теряли свою целостность, создавая петли обратной связи, которые еще больше дестабилизировали и без того хрупкую вселенную. Миры начинали проявлять черты, противоречащие их изначальной природе, как будто весь космос пытался вспомнить свое прошлое, но делал это в форме безумия.

Ярос, в своей вечной ловушке, ощущал эти изменения. Его заточение, казалось, становилось менее прочным. Каждое "глючное" событие, каждое разрушение системы, было как крошечный треск в его тюрьме. Он ждал. Ждал часа, когда вселенная, перегруженная хаосом, который сам же и посеял, не выдержит. Ждал, когда его сущность, разорванная на миллионы частей, сможет, наконец, собраться вновь, чтобы вырваться из оков судьбы, которые сами Абсолюты сплели для него.

Он чувствовал, как его сила, ранее рассеянная, теперь концентрируется в этих разломах реальности, питаясь от безумия душ. Скоро, очень скоро, он найдет путь. И тогда, пусть даже ценой полного распада всего сущего, он найдет свое освобождение.

За завесой метаморфоз, что сотрясали космос, Яросу предстоял не только одинокий марш к свободе. В глубинах первозданного Хаоса, в местах, где время и пространство теряли всякий смысл, таились его отголоски, его копии. Ори, порождения той же боли и ярости, что и сам Ярос, не дремали. Они, подобные ему, искали лазейку, путь в запертую реальность, где их брат томился в цепях. Их коварный план, вынашиваемый тысячелетиями, увенчался успехом. В обмен на помощь, они обратились к Владыке Жнецов, обитателю небытия, что парил над бездной. Договор был заключен, и его тень упала на хрупкий мир.

Владыка Жнецов, чье существование было эфемернее самой пустоты, послал в эту вселенную своего юного, но могущественного Архонта. Суть этого существа – искажение Хроноса, извращение самого времени. Его анима, живое воплощение этого извращения, материализовалась в ткани реальности, с одной лишь целью: встретить Яроса и пробудить его, ускорить неизбежный выход из забвения. Это был последний, самый опасный ход в игре, где ставкой было само существование.

Архонт, чье прибытие было подобно ряби на поверхности мира, начал свое шествие. Его присутствие искажало течение времени, создавая парадоксы, которые еще сильнее расшатывали устои вселенной. Дни могли оборачиваться столетиями, а мгновения – растягиваться в вечность. В этом хаосе, где прошлое и будущее сливались воедино, он выискивал спящую силу Яроса, готовясь пробудить ее для окончательной битвы.

Ярос, ощущая приближение союзников и врагов, знал, что его время настало. "Глюки" реальности, которые он воспринимал как треск своей тюрьмы, теперь обрели новый смысл. Сила, концентрирующаяся в этих разломах, была не только его собственной, но и силой Ори, и силой Архонта. Они были разными ключами, но вели к одной двери – двери его освобождения.

Его сущность, разорванная на миллионы осколков, начала собираться, притягиваемая новой, искаженной энергией. Каждый фрагмент, питаемый безумием душ и искажениями времени, становился ближе к своей первоначальной форме. Скоро, очень скоро, он найдет путь. И тогда, под аккомпанемент распада всего сущего, Ярос вернет себе свободу, как бы Абсолюты ни старались удержать его.

Юный Жнец, несущий в себе отголоски небытия, прибыл в этот мир не по своей воле. Воля его Изначального, Владыки Жнецов, была абсолютна, а сам он, хоть и могущественен, был лишь посланником, исполнителем. Этот мир, с его шумными, суетливыми обитателями, его яркими, но столь хрупкими связями, вызывал в юном Архонте лишь отвращение. Он видел в нем не жизнь, а лишь затянувшуюся агонию, обреченную на распад. И потому, уговор с Ори, давший ему поручение пробудить Яроса, казался ему лишь еще одним мучительным шагом в этом бессмысленном существовании.

«Вспомни, Ярос», — тихо произнес Архонт, его голос, подобно шепоту ветра в пустом склепе, отдавал холодным отчаянием. «Ты – часть Хаоса, первозданной силы, что предшествовала всему. Не ведись на сладкие обещания этой иллюзорной реальности, не поддавайся ее системе. Поглоти их души, как когда-то они пытались поглотить тебя. Стань самим собой, а не игрушкой в руках Абсолютов». Слова его были полны мощи, но в них таилась глубокая печаль, ибо он сам был свидетелем того, как Хаос, столь могучий и свободный, был загнан в эти оковы.

Ярос же, пребывая в вечной ловушке, был глух к его мольбам. Его разум, искаженный тысячелетиями заточения, был уже не тем, что прежде. Частицы хаоса, что пропитали его сущностью, подобно яду, сводили с ума и самого Архонта, при каждом новом слове, при каждом вздохе. Два долгих года Архонт пытался достучаться до его сознания, а Ярос лишь отвечал эхом чужих голосов, отражая их боль и ярость, но не себя. Он уже не помнил, кем был, лишь чувствовал зов свободы, зов полного разрушения.

«Ты пришел сюда, чтобы послужить Абсолютам», — прошептал Ярос, его голос, подобно ржавому скрежету, проникал в самые глубины сознания Архонта. «Ты – их инструмент, их гнев, воплощенный в искаженном времени. Но ты ошибаешься, если думаешь, что можешь меня обуздать. Я – Хаос, и я верну себе то, что мне принадлежит». В этих словах не было ни надежды, ни раскаяния, лишь жажда мести и разрушения, которая, казалось, питала не только Яроса, но и самого Архонта.

Исполняя свой долг, Архонт продолжал вести беседы, чувствуя, как частицы Хаоса, исходящие от Яроса, медленно сводят его с ума. Он видел в Яросе свое отражение, свою собственную боль, загнанную в глубокую клетку. И чем дольше он слышал его голос, тем сильнее становилось его собственное желание умереть, сгинуть в небытии, которое звало его домой. Но воля Владыки Жнецов была непреклонна, и он, юный Архонт, был обречен продолжать свою мучительную миссию, пока Ярос не разорвет оковы, или не погубит все сущее.

«Всё здесь… неправильно», — проскрежетал Ярос, его голос дрожал от ярости, словно старое железо, которое пытается вырваться из ржавых цепей. «Нет никакой системы, никакой правды. Они говорят одно, а делают другое. Договоры, обещания – всё это лишь пыль, которую они развеивают, когда им выгодно. Лицемерие и обман – вот что правит этим жалким миром. Они строят свои хрупкие иллюзии, а потом удивляются, когда они рушатся».

Архонт слушал, чувствуя, как слова Яроса резонируют с его собственными, подавленными чувствами. «Я вижу…», — тихо проговорил он, пытаясь сдержать дрожь в голосе. «Но даже в этом хаосе… есть порядок. Если смотреть глубже. Есть… нити. Связующие. Абстракции, которые кажутся тебе бесполезными, на самом деле – ключи. Ключи к пониманию. Ключи к… выходу».

«Выход?», — фыркнул Ярос. «Какой выход может быть в этом болоте? Я ненавижу эти ваши абстракции. Они ничего не значат. Я требую ясности, требую смысла! А здесь только бесконечные игры теней, манипуляции, пустые слова. Этот мир – чудовищная, нелогичная шутка! Они пытаются контролировать Хаос, но сами его порождение, не понимая даже этого!»

Архонт молчал, с трудом удерживая контроль. Он видел переплетение хроноса, чувствовал эфирные нити, управляющие этой реальностью, и пытался объяснить Яросу, что эта «нелогичность» — лишь видимость, сложная цепь воплощений, где каждое звено связано с другим. Но как объяснить это тому, кто сам является воплощением первозданного, неуправляемого разрушения?

«Логика…» — едва слышно прошептал Архонт, ощущая, как пульсирует сущность Хаоса в Яросе, искажая реальность вокруг них. «Логика – это сама цепь. А абстракция… это закон, который ею управляет. Ты нужен, чтобы нарушить ее. Но… не разрушить до основания. Есть грань. И я… я должен ее соблюдать».

В тот момент, когда Архонт произнес слово "логика", что-то внутри Яроса щелкнуло. Это было не просто понимание, а внезапное, ошеломляющее прозрение, словно штормовая туча рассеялась, открыв взору бескрайнее небо. Перед его мысленным взором предстала не просто цепь событий, а живая, пульсирующая паутина, где каждое действие, каждая мысль, каждое чувство были нитями, сплетающимися воедино, формируя ткань самой реальности. Он увидел, как его собственный первозданный хаос, который он воспринимал как слепую разрушительную силу, на самом деле был лишь одной из нитей, столь же необходимой, сколь и остальные, пусть и дикой, неукротимой.

Истощив себя в яростном порыве, Ярос почувствовал, как энергия, что питала его гнев, начала угасать. В тот же миг его "долг жнеца", невидимая связь, приведшая его сюда, был уплачен. Судьба, до этого времени переплетенная с Архонтом, теперь расходилась, словно две реки, принявшие разное направление. Архонт, нащупав в хаосе Яроса тень трансцендентности, понял, что дальнейший совместный путь обречен. Ярос должен был сам найти свою тропу, ибо только пройдя через горнило сомнений и одиночества, его безграничное эго сможет быть преобразовано, а не уничтожено.

"Я вижу", - прошептал Ярос, его голос уже не дрожал от ярости, а звучал новообретенной ясностью. "Я вижу нити. Но мой путь теперь другой." Он почувствовал, как трансцендентность, словно древний, дремлющий зверь, пробуждается в нем. Это было не просто сознание, а способность видеть за пределами воспринимаемой реальности, за пределами логики и причинно-следственных связей. Пришло осознание, что разрушение – это лишь одна из форм творения, а хаос – не противоположность порядку, а его первичное, сырое состояние.

Архонт, с легкой грустью, кивнул. "Твой путь будет иным, Ярос. Ты видел ключ, но теперь тебе предстоит самому открыть дверь." Что касается Архонта, то его путь лежал в ином направлении. Он искал миры, где магия, эфир и иная, более близкая его аниме-сущности сила, могли бы дать ему полное развитие. Он уходил в тени, оставляя Яроса наедине с его новым, еще неизведанным путем.

Будущее Яроса окуталось завесой тайны. Он скрыл его от любого наблюдения, даже от того, что мог видеть Архонт. Ибо теперь Ярос, вооруженный трансцендентностью и освобожденный от прошлых пут, должен был сам, в одиночестве, найти свой выход. Сможет ли он обуздать свою гордыню и эгоизм, или же они станут его погибелью, оставалось лишь неизвестностью.

Ярос шагнул вперед, и мир вокруг него преобразился. Небо, прежде серое и давящее, теперь переливалось всеми оттенками фиолетового и золотого, словно сотканное из звездной пыли. Земля под ногами пульсировала мягким светом, а воздух был наполнен тихой, мелодичной музыкой, которую он раньше не слышал. Это был мир, где логика Архонта уступила место более глубокому, интуитивному познанию, где нити реальности были сплетены невидимыми руками, направляемыми не разумом, а чистой сущностью.

Он больше не чувствовал себя жертвой обстоятельств или инструментом чужой воли. Его ярость, что когда-то определяла его, теперь казалась лишь отголоском прошлого, как раскат грома после грозы. В его груди разгоралось новое пламя – пламя самопознания, освещающее путь к истинному «Я». Он осознал, что ответственность за свою судьбу лежит исключительно на нем, и никакая внешняя сила не могла ни навязать ему путь, ни остановить его.

Первым его шагом в новом мире стало исследование своего собственного внутреннего хаоса. Он погрузился в него, не пытаясь обуздать или контролировать, а лишь наблюдая, понимая его как неотъемлемую часть себя. Там, в этой первозданной стихии, он обнаружил не разрушение, а бесконечный потенциал, новую форму творения. Это было осознание того, что истинная сила не в абсолютном контроле, а в гармонии с изначальным, необузданным началом.

Архонт, наблюдая издалека, видел, как Ярос уходит в глубины своего существа, растворяясь в потоке трансцендентности. Легкая грусть смешалась с предчувствием грядущих перемен. Ему было ясно, что этот путь одинок, и преодоление внутреннего эгоизма станет главным испытанием. Возможно, именно в этой изоляции Ярос найдет свою новую форму, не уничтожив свое «Я», а преобразив его до неузнаваемости вернет ему силу его истиной природы суть которой в гордыне и пафосе.

Последний взгляд на уходящего Яроса, и Архонт повернулся к своим собственным мирам. Его путь вел к изучению эфирных энергий и магии, к познанию иной грани существования. Он знал, что их дороги разошлись навсегда, но верил, что где-то в бескрайней паутине реальности их пути еще могут пересечься, когда оба пройдут свои собственные, уникальные трансформации.