Тебе не четыре...

Тебе не четыре. Не страшно уже спать без света.

Прижавшись к стене, семенить по квартире пустой

С единственной целью – быстрее достичь туалета,

Уже не приходится. Монстры – сто лет, как отстой.

Не восемь. Не девять… Родители больше не в ссоре.

Отец – из семьи, и по барам с подругами – мать,

Бросая тебя, не уходят. В разводе… И вскоре

Не будет и повода плакать, но будет- плевать.

Тебе не двенадцать. И друг из соседнего, Петя,

Побитый отцом-алкашом и решивший сбежать,

Уже не предложит узнать, что за новшество – петтинг,

Журнал доставая с намёком вдвоём полежать.

Тебе не тринадцать. И Петя не сможет хвалиться

Секрет выдавая, решив отчего-то, он - краш.

Нет больше глумлений и повода самоубиться

От грязных ухмылок и тихого шёпота: «Дашь?!»

Отстали, конечно, и подняли на смех Петю.

А тот, снова битый – на самый высокий этаж.

С улыбкой летел. Он с тех пор – ураган, он тот ветер,

Что выполнить должен мечты и заветную блажь…

…Тебе сорок пять. И ты взрослая статная сука.

Красивая стерва. Жена и четырежды мать.

Но плачешь по-прежнему тихо. Почти что без звука.

А был ли хоть кто-то, кому бы смогла доверять?

Есть муж. Он не друг. Он такой же моральный калека:

Любить не учили. Учили, скорей, выживать.

Ему же, без малого, тоже почти что полвека…

Любить не умеет. А кто виноват? Скажут – мать…

Есть радость одна: уже взрослые, умные дети.

Ты им отдавала всё то, что могла бы отдать…

И судьбы их лучше. Гораздо, чем бедного Пети.

Того, что по-прежнему тянет к окну. Полетать…