Попытка в Лавкрафт

ЭПИЗОД 1: ПАДЕНИЕ

Дмитрий шагнул в дверь, которую открыл ему джин. И провалился.

Никакого дворца. Никакого океана. Только пространство — серое, бесконечное, без стен и без дна. Он был внутри лампы. Стены лампы были вокруг него, но он не мог их коснуться. Они были его телом.

Время здесь текло иначе. Вязкое, как гной. Каждая секунда отдавалась в сознании глухой болью. Дмитрий попытался вдохнуть — грудную клетку обожгло ледяным вакуумом. Он чувствовал свои руки, но пальцы казались чужими, онемевшими протезами. Он попытался закричать — связки напряглись до боли, но из горла вырвался лишь беззвучный сип, который тут же впитался в серый воздух.

Паника ударила. Как ледяная стена. Как осознание того, что тебя заживо растворяют в кислоте.

— Я исчезаю... — прошептал он, хотя не слышал себя. Воздух отказывался проходить в лёгкие. — Я не могу здесь оставаться. Я не могу не двигаться. Это хуже ада. В аду есть куда идти.

Он пытался дышать. Не получалось. Пытался вспомнить своё имя. Оно не ускользало, нет. Оно крошилось. Буквы превращались в пыль. Осталось только шипящее, чужое окончание "-митрий".

— Димон! — звук был похож на скрежет металла. — Ты таешь! Я вижу сквозь твою руку!

Из его сознания материализовалось нечто, отдалённо напоминающее попугая. Перья торчали клочьями, одно крыло висело мёртвым грузом. Глаза-буситки были выпучены от первобытного ужаса. Попугай смотрел не на него, а сквозь него.

Дмитрий не мог ответить. Критическое мышление ослабевало. Вместо его мыслей приходили чужие. Чужая память. Чужая боль. Его собственное тело казалось невесомым, готовым улететь прочь при малейшем движении.

Он начал видеть.

---

Первый обрывок.

Он стоял на вершине дюны, которая была выше Эвереста. А внизу копошилась биомасса. Не люди. Просто шевелящаяся масса плоти, слившаяся в единый организм. Их рты были открыты в вечном беззвучном вопле. Они требовали. И эта коллективная похоть давила на сознание невыносимой тяжестью.

Он поднял руки. Движение было механическим. Щелчок механизма. Запуск программы. Он был создан не из света, а из тьмы человеческих душ. Он был идеален. И он был абсолютно одинок, потому что даже создатели стали частью его кода.

Оборвалось.

Дмитрий моргнул. Наваждение исчезло. Он снова был в серой пустоте лампы. Тварь, бывшая попугаем, смотрела сквозь него.

— У тебя глаза жёлтые. На секунду.

Дмитрий ничего не ответил. Ему было страшно. По-настоящему, животный страх сковал остатки воли. Он сжал пальцами крест. Металл показался чуть тёплым. Или это его кожа стала ледяной?

Воздуха не хватало. Голова кружилась.

— Отче наш... сущий на небесах... — шёпот был рваным, между судорожными попытками вдохнуть. — Да святится имя Твое...

Закончив, он почувствовал не облегчение, а тошнотворное опустошение. Слова казались пустыми. Но когда он замолчал, тьма вокруг него дрогнула. Не исчезла, нет. Просто отступила на ничтожное расстояние. Всего на палец. Дмитрий сжал крест так сильно, что металл впился в ладонь. Боль. Наконец-то настоящая боль. Она была якорем.

— Я — Дмитрий, — сказал он, пытаясь убедить в этом птицу, лампу и самого себя. Голос дрожал. — Это моя жизнь, а не их.

Тишина была ему ответом. Карма уходила. Он чувствовал, как становится легче. Легче воздуха.

— Нам нужно держаться, — прохрипел он в пустоту. — Я не знаю, сколько ещё будет таких обрывков. Но я не хочу стать одним из них.

Тишина.

— А если ты станешь? — прошелестел голос в его голове.

— Не стану, — солгал он. Лёд полз по венам. — Я буду держаться.

Он сжал крест и кровавый рубец на ладони.

«Да приидет Царствие Твое...»

Тьма отступила ещё на один мучительный дюйм.
2: БОГАТСТВО

Дмитрий сидел в пустоте. Сколько прошло времени — секунда, минута, час? Он не знал. Время здесь было врагом. Оно не лечило. Оно разъедало, как кислота.

Карма уходила. Он чувствовал это каждой клеткой своего растворяющегося тела — она вытекала, как вода из разбитого сосуда. Стены лампы дрожали, сжимались. Давление снаружи нарастало. Металл скрипел.

Попугай — тварь, бывшая пти

Дмитрий Баранов, сегодня в 22:08
цей — сидел рядом. Одно крыло всё так же висело мёртвым грузом. Глаза-буситки бегали по сторонам, выискивая угрозу в пустоте.

— Димон, — прошелестел он. — Стены... они двигаются. Они становятся ближе. Я чувствую, как они дышат. Как сжимаются.

Дмитрий ничего не ответил. Он пытался сосредоточиться. Найти в себе силы. Но вместо этого — новый обрывок. Он навалился внезапно, как вторая волна после первой. Как будто его собственное сознание было дверью, которую кто-то с силой распахнул.

---

Второй обрывок.

Глиняная лачуга. Стены из самана. Крыша из тростника, пропускающая солнечные лучи. В углу — гончарный круг. Рядом — глиняные горшки, миски, кувшины. Пахло сырой глиной и бедностью.

Гончар стоял перед ним. Его руки были покрыты глиной. Лицо — мокрое от слёз. Он был живым. Он был настоящим. И он был отчаявшимся.

«Джин, — шептал он. — Я работал всю жизнь. У меня ничего нет. Жена больна. Дети голодны. Сделай меня богатым. Я хочу, чтобы они никогда не знали голода».

Джин смотрел на него. Безразлично. Как смотрят на муравья, который пытается что-то сказать. Гончар не знал, что джин не чувствует. Что он просто исполняет запросы, как механизм. Джин поднял руку.

И золото хлынуло в лачугу.

Золотые слитки. Золотые монеты. Золотая пыль. Гора. Столько, что стены не выдержали. Крыша обрушилась. Тростник и глина рухнули на всех, кто был внутри.

Гончар выбрался из-под обломков. Он был жив. Он смотрел на гору золота. Потом на то, что осталось от его семьи. Жена. Дети. Маленькие тела под глиной и тростником. Неподвижные. Тихие.

— Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Он попытался раскидать обломки. Руки скользили по глине. Золото мешало. Оно было повсюду. Тяжёлое, холодное, бесполезное. Он схватил золотой слиток, отшвырнул в сторону. Схватил другой. Третий. Потом выхватил нож — единственный инструмент, который был у него под рукой. Ремесленный нож, которым он когда-то резал глину. Он бросился к завалу, начал кромсать тростник, раздирать глину в кровь. Золото осыпалось, забивалось в раны на руках. Он не замечал боли.

«Я не хотел этого, — кричал он. — Я не хотел...»

Он копался в обломках, раздирая пальцы, пока не нащупал под глиной что-то тёплое. Руку. Маленькую, детскую. Он дёрнул, вытаскивая тело из-под обломков. Ребёнок. Мёртвый. Голова неестественно повёрнута. Глаза открыты. В них — пустота.

Гончар замер. Его руки дрожали. Нож выпал из пальцев, звякнул о золотой слиток. Он смотрел на лицо своего мёртвого ребёнка. Потом перевёл взгляд на другое тело. И ещё одно. Жена. Двое детей. Все.

— Зачем? — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Зачем ты дал мне это?

Джин смотрел на него. С холодным недоумением машины, получившей неверные вводные данные. Он думал, что сделал правильно. Он дал гончару то, что тот просил. Богатство. Почему это привело к смерти? Почему радость обернулась горем? Он не понимал. Он не мог понять. Человеческая природа была для него просто ошибкой в расчётах.

Гончар поднял нож. Посмотрел на него. Потом на гору золота, которая убила его семью. Он не кричал. Не плакал. Он просто стоял, сжимая нож, и смотрел на золото. В его глазах больше не было отчаяния. Была только пустота.

Оборвалось.

Дмитрий закашлялся. Горло горело. В груди что-то сжалось. Не боль. Нет. Хуже. Чужая ледяная пустота. Он чувствовал это — как джин не понимал. Как смерть женщины и детей была для него статистической погрешностью. Этот холод проникал в Дмитрия, пытаясь заменить его собственную теплоту. Он чувствовал, как его собственное сердце — если оно ещё было — замедляется. Как будто чужое равнодушие заражало его.

— Димон, — сказал попугай. — Ты снова говорил не своим голосом. Он был... пустым. Безразличным. Как будто тебя нет.

Дмитрий попытался ответить. Язык не слушался. Он чувствовал, как чужое равнодушие просачивается в него, разъедая края его личности. Он сжал крест. Металл был холодным. Ледяным осколком в этом мире голых желаний.

— ...Отче наш... — выдавил он. Слова давались с трудом. — ...сущий на небесах...

Голос срывался. Он пыт

Дмитрий Баранов, сегодня в 22:08
ался продолжить, но застрял на первых словах. Они теперь казались издевательством. Какое Царствие Небесное? Здесь царствовал только холодный расчёт. Механическая точность, не знающая жалости.

— Да святится имя Твоё... — прошептал он, перепутав слова. Начал сначала. Снова перепутал.

Крест в руке не грел. Он оставался ледяным. Но Дмитрий сжал его сильнее. До хруста костяшек. До боли. Физическая боль была единственным доказательством того, что он всё ещё человек.

Он вспомнил лица. Детей гончара. Их открытые глаза. Пустоту. И понял: он не хочет стать таким. Он не хочет смотреть на мир с этим ледяным безразличием.

— Я — Дмитрий, — прошептал он. Голос дрожал. — Я — Дмитрий. Это моя жизнь, а не их. Я — человек.

Стены сжались на дюйм. Металл застонал.

— Димон... — прошелестел попугай. — Мы не выдержим. Карма уходит. Ты становишься всё прозрачнее. Я вижу сквозь тебя стену.

— Я знаю, — сказал Дмитрий. — Но я не знаю, что делать. Карма уходит. Силы нет. Есть только эти обрывки. И крест. И слова, которые я почти забыл.

Он посмотрел на крест в своей руке. Тёплый металл почти не грел. Но он был здесь. Настоящий. Его. Напоминание о том, кем он был. О том, что он не машина.

— Я не сдамся, — сказал он, сжимая крест. — Я — Дмитрий. Это моя жизнь. Я буду держаться.

«Отче наш... сущий на небесах...»

Он повторял снова и снова, как мантру, пытаясь заглушить эхо чужого безразличия, звучащее у него в голове. Крест впивался в ладонь. Кровь. Боль. Жизнь.
3: ВЛАСТЬ

Дмитрий не знал, сколько прошло времени. Счёт потерялся где-то между обрывками чужих жизней. Стены сжимались медленно, но неумолимо. Карма утекала сквозь пальцы, как вода. Каждый новый обрывок отнимал часть его самого.

Попугай молчал. Его глаза-бусинки потускнели. Он просто сидел рядом, иногда вздрагивая, когда металл издавал особенно громкий скрип.

— Димон, — прошелестел он наконец. — Ты почти прозрачный. Я вижу твои рёбра. Они светятся.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Он действительно видел сквозь них серую муть лампы. Пальцы становились призрачными. Он сжал крест — металл всё ещё был здесь. Тёплый. Настоящий.

Голос звучал глухо, издалека.

— Держись.

И новый обрывок накрыл его, как волна.

---

Третий обрывок.

Тронный зал. Колонны из чёрного камня уходили вверх, теряясь в полумраке. Свет факелов плясал на стенах, отбрасывая длинные тени. На троне сидел царь. Он был молод. Слишком молод для такой власти. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском — не жадности, нет. Страха. Он боялся. Каждую ночь он просыпался в холодном поту, думая, что его убьют. Каждый день он смотрел на придворных и видел в их глазах предательство. Он хотел власти, потому что боялся быть слабым. Он хотел контроля, потому что паника душила его.

«Джин, — сказал он. Голос дрожал. — Я хочу абсолютной власти. Чтобы каждое моё слово становилось законом. Чтобы никто не мог ослушаться меня. Чтобы я никогда больше не боялся».

Он сказал это не как приказ. Как мольбу. Как ребёнок, который просит защиты у того, кто сильнее. Он смотрел на джина с надеждой, которая граничила с отчаянием.

Джин смотрел на него. Устало. Механически. Он видел это желание сотни раз. Но он не имел права отказывать. Он поднял руку. Щелчок. Исполнено.

Царь почувствовал это мгновенно. Сила разлилась по венам, горячая, пьянящая. Страх исчез. Паника ушла. Он встал с трона, широко раскинув руки. Впервые за долгое время он чувствовал себя живым.

«Я — властелин мира! — закричал он. Его голос звенел от восторга. — Всё, что я скажу, станет реальностью!»

Он повернулся к слуге, стоявшему у дверей. Тот дрожал. Царь видел его страх. И это чувство — власть над страхом другого — было сладким.

«Принеси мне вина!»

Слуга выбежал. Через минуту он вернулся с кубком. Царь сделал глоток. Вино было сладким, тёплым. Он улыбнулся. Впервые за годы.

«Я хочу, чтобы солнце остановилось!»

Он сказал это просто так, чтобы проверить. Солнце замерло в небе. Цвета смешались, день застыл на полпути к ночи. Царь рассмеялся. Смех был истерическим, на